> > > >

 
04.11.2005, 18:19   #
Инкогнито
 
 
Регистрация: 19.05.2005
Сообщений: 10
По умолчанию Архив


Просмотр полной версии : Воспоминания Вольного Каменщика


А. Теофраст
01.09.2006, 14:19
Здесь, братцы, не обойтись без предисловия. Попробую... Я хотел бы написать о своей жизни. О жизни своих друзей. О том, что сам некогда пережил, и чему был свидетелем. Здесь не будет мистики - это своего рода мемуары. Воспоминания интенданта, мастера и мобиля Корпорации Святого Филиппа, воспоминания жителя Вепсского Леса, воспоминания человека. Возможно, кому-нибудь это будет интересно...

Если какие-то термины или выражения будут кому-то непонятны, я с радостью все объясню ;)

Ну вот, теперь можно и текст выкладывать...


Гашпарик или История моего убийства.

(…Описанные события – историчны, действующие лица – реальны, а их имена – истинны. Поэтому заранее приношу свои глубочайшие извинения всем Гашпарам, Транквилам и Вольдемарам, которые будут читать этот текст. Из песни слова не выкинешь, а из жизни – тем паче…)

Бывают в жизни минуты, когда мы стоим перед выбором. И бывает, что от нашего выбора зависит жизнь человека. И разные люди в такие минуты поступают по-разному. Я расскажу одну историю – историю своего убийства. Конечно, я не умер тогда – иначе бы не писал теперь этих строк. Но убийство произошло, и это не громкие слова, а сухая констатация факта. Впрочем – обо всем по порядку. Это случилось летом 2000 года в низовьях реки Оять…

У меня был друг. Очень хороший друг – я считал его лучшим. Я многое сделал для этого человека, многому его научил, и никогда не подумал бы, что он способен причинить мне зло. Но я ошибался.
Его звали Гоша. По паспорту – Георгий. Его истинное имя было Гашпар, а друзья называли его Гашпариком. Он приезжал в наше село на лето из Москвы, и поэтому считался человеком с ограниченными правами. У нас не любят московских и ленинградских. Сам я никогда не глумился над ним, и не кичился своим вепсским происхождением, но от других ему доставалось. Более всех же старались Транквил де Мэтр – корпоративный магистр, основатель сельского масонства, и Вольдемар – старый анархист, которому сам черт был не брат.
И Транквил, и Вольдемар были моими добрыми товарищами и наставниками. Как выяснилось, это меня и погубило. Я до сих пор не могу понять логику Гашпарика – сам я никогда бы не дошел до такого. Кому и что он хотел показать моей смертью?! И ведь самое дикое, что все могло пройти как по маслу, и он остался бы безнаказанным!

Я точно не помню день. Это произошло между 10 и 30 числами июля. Гашпарик пришел ко мне и предложил сходить на Свирь. Это неблизкий путь – километров 15, а то и 20. Но я согласился. Я тогда любил шляться по лесам, мои ноги не уставали, и единственное, о чем нужно было думать – об уколах. У меня сахарный диабет с зависимостью от инсулина. Если вовремя не сделать укол, уровень сахара в крови намного превысит норму, и может в достаточно короткое время разрушить организм. Если после укола не поесть, как следует, инсулин сожжет всю глюкозу, и будет примерно то же самое.
Я, конечно, прихватил и укол, и еду, и кубики сахара, но мне бы и в голову не пришло, что кто-то помешает исполнить все необходимые процедуры. Мы шли на Свирь пешком, вначале деревнями, после – полями. Где-то к полудню были на месте. Гашпарик предложил искупаться. В Свири на удивление чистая вода – не то, что в Ояти. Мы насладились этой неописуемо свежей, чистой, в меру прохладной водой, затем вылезли на берег и просохли, сидя на корягах.
- Ну что, костерчик разведем? – предложил Гашпарик.
- А почему бы и нет? Попироманьячим немножко. Я взял кой-чего – селитра там, порошочек, алюмарг.
Мы развели костер. Попироманьячили. Потом, чтоб развеяться, побеседовали о смысле жизни, о городах Ферганы и о тайных именах Бога. Затем одели свои шмотки, и тут я почувствовал, что мне пора поесть.
- Пойду, ширанусь. Приду через две минутки. – сказал я, взял инсулин, и отошел за ольху.
Укол – процедура почти безболезненная. Он не причиняет неудобств, просто делать его пять раз в день (тогда я делал укол только три раза в день) – это геморрой, причем тот еще геморрой.
Но каково же было мое удивление, когда, вернувшись к костру, я не обнаружил ни сумки с едой, ни Гашпарика. Я даже не понял, что меня брутально кинули. То есть, я прекрасно осознавал, чем это мне грозит, но не мог поверить, что Гашпарик сделал это осознанно и целенаправленно.
- Хм-м… Н-ну, ладненько… Может, до деревни и дойду…
Я сунул шприц в карман жилетки, и направился к югу.

Нужно ли говорить, что далеко я не ушел? Метров через двести меня взяло не по-детски, я сначала сел, а после и лег на траву. Я еще не верил, что через несколько часов смерть соберет свою жатву. Отказывался в это верить. «Шуточки у тебя, Гашпарик, еще те…» Было очень и очень хреново. Кто болен диабетом, тот меня, безусловно, поймет. Хотелось ЖРАТЬ. Что угодно – только много и сразу. Сознание мутилось. Глаза заволакивала белая пелена. Еще ни черта не было слышно. Я вроде бы орал, но голос мой доносился как-то неотчетливо. Звал на помощь, проклинал Гашпарика, грозился оторвать ему голову, хотя был слаб, точно жареный петух.
Последовал, кажется, период полной бессознательности. Потом я почувствовал, что могу двигаться. Гипогликемия, впрочем, меня не оставила. И тогда я перевернулся на живот. И почувствовал губами зеленую сочную траву. Это был щавель. И я стал есть его, как скотина. Ел жадно, и благоговея – будто манну небесную. Вместе со щавелем в рот, конечно, попадали и другие травы – такие, как подорожник.
Сколько прошло времени – того не знаю. Сколько я ползал по полю, обрывая руками и зубами траву – это ведомо только Богу. Но я встал с земли, и ощутил, что могу идти. Не помню, как дошел до избы – кажется, часам к восьми вечера. По дороге меня несколько раз выворачивало наизнанку, и рвало пережеванной, ядовито-зеленой травой. У самого дома зашел на сбойку – маленький плот, прикованный к берегу цепями – и хорошенько умылся.
Придя домой, крикнул отцу, что ужинал у Гашпарика, а спать буду на чердаке. После чего поднялся в свою мансарду, сделал третий укол, погрыз конфет, разделся, и вскоре уже мирно спал.

История на этом, разумеется, не заканчивается. Через неделю в Цехе прошло собрание франкмасонов. Ребята, конечно же, осудили поступок Гашпарика, и пообещали, что скоро он позавидует мертвым. Я же ответил: «Не надо, братцы… Я сам…»
Если кто-то думает, что мной руководила жалость или добрые побуждения – этот человек глубоко заблуждается. Во мне проснулся зверь. А тогда я еще не умел его контролировать. И я захотел лично разделаться с Гашпариком, причем рисовал в воображении такие гиньоли, что даже приводить их здесь не стану.
Я пришел к Гашпарику где-то в середине августа, и сказал: «Нам надо поговорить. Сейчас мы пойдем в лес, и там поговорим. Если ты откажешься, завтра с тобой будут говорить мои братья…» Гашпарик ничего не ответил. Он кивнул, и мы пошли в лес.
По дороге твердо решил, что в лес нас войдет двое, а вернусь только я. Меня нисколько не пугали возможные последствия – настолько я теперь ненавидел своего вчерашнего друга. Мы дошли до Страшного Дома, и я сказал: «Лезь на крышу!» И мы вместе залезли на крышу Страшного Дома.

- И что ты сделаешь? – спросил Гашпарик. – Убьешь меня? Так у тебя духу не хватит.
- Прежде скажи, зачем ты это сделал?
- Прикололся.
Одного этого слова было достаточно, чтобы зверь во мне стал подобен дьяволу. Я медленно подошел к Гашпарику. Он стоял у низкого парапета. Я оглядел его и парапет. Он это заметил.
- Ну что, хочешь меня столкнуть? Ну давай, толкай…

А спустя две минуты мы оба висели на парапете. От падения нас удерживал только носок моего сапога, упершийся в щель между кирпичами. Стоит мне убрать сапог – и мы оба полетим с высоты третьего этажа. И не на землю, а на железный лом вперемешку с камнями, в изобилии эту землю покрывающий. Но в тот момент я понял, что не уберу сапог. А вот Гашпарик этого пока не знал.
- Ты чего, серьезно решил? – он еще улыбался.
Тогда я стал вслух читать молитву. Пятидесятый псалом. «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…» Мы висели на парапете, и я молился тихим голосом. И Гашпарик уже не улыбался. У него было белое испуганное лицо и странные глаза – никогда, прежде и после, таких не видел.
Пятидесятый псалом – очень долгая молитва. Гашпарик ждал, когда я закончу ее, молчал, и не двигался. «…Тогда благоволиши жертву правды, возношения, и всесожегаемая. Тогда возложат на алтарь Твой тельцы…» После этого я начал молитву по новой: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…» Когда прочитал пятидесятый псалом раз десять, Гашпарик был уже не белый, а зеленый, и беззвучно плакал. А прочитал я его тогда раз двадцать пять.
После этого подался назад, втянул Гашпарика на «твердую землю», и он кулем свалился на бетонный пол.
- То-то, брат! Помни всегда о Милосердии Божием, и больше не делай никому зла! В следующий раз я поступлю не по божьему закону, а по деревенскому. Ты знаешь деревенский закон, брат?
Гашпарик знал деревенский закон, но мне кажется, он тогда пожалел, что я внял Милосердию Божию. Я спустился с крыши и оставил Страшный Дом и Гашпарика. Действительно – мы двое вошли в лес, а покидал его я один. Правда, Гашпарик остался жив, отделавшись – пусть не легким, но – испугом.

О чем я тогда жалел? В первую очередь о том, что потерял друга. Ведь я прежде любил Гашпарика более других товарищей, и если бы он не взялся убить меня на Свири, никогда б от него не отвернулся…

Алексей Теофраст
13.06.06

Тромб
01.09.2006, 21:25
Класс! Мне понравилось, читал на одном дыхание. Думал ты его прикончишь.

А. Теофраст
01.09.2006, 21:35
Класс! Мне понравилось, читал на одном дыхание. Думал ты его прикончишь.

Да я и сам так думал... Потом страшно стало - вот в чем вся штука...

За отзыв - спасибо огромное ;)
Я вообще прозу недавно писать стал - в этом деле не то чтобы профан, а просто голый ноль... :oops:

Но раз людям нравится - еще подкину... Только подработаю текстики... :yahoo: :yahoo: :yahoo:

Saljery
02.09.2006, 02:05
Очень откровенное повествование. Можно даже сказать - сокровенное. Случись такое со мной - низачто не стала бы публиковать.

А сказать по правде: с тех пор как вы появились на форуме, я читаю все ваши сообщения. Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что ваша личность одна из самых интересных на этом форуме. Во всяком случае, для меня. Мне даже стихи ваши нравятся, что само по себе странно - ведь я плохо воспринимаю поэзию, и от того, наверно, её не люблю.

Буду ждать обновлений в этой теме. Так что у вашей прозы появился по крайней мере один постоянный читатель))

А. Теофраст
02.09.2006, 08:52
Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что ваша личность одна из самых интересных на этом форуме.

Ох, чего-то засмущали Вы меня... Ну что во мне, право, интересного - анархист, гопник, деревенщина... :oops: :oops: :oops:

За отзыв - спасибо... Огромное спасибо... ;)

Если сегодня один текст к вечеру подработаю - обязательно подкину. Специально для Вас. Хотя не обещаю - там страницы три, все это рихтовать еще нужно... :)

Saljery
02.09.2006, 15:10
Ну что во мне, право, интересного - анархист, гопник, деревенщина...
1. вы любите Лес.
2. Я ранее не имела чести общаться с живым вольнокаменщиком))
3. У вас интересный самобытный слог
Есть и другие пункты.

А. Теофраст
02.09.2006, 15:41
Хм-м... Ну ладно - сдаюсь... Пожалуй, это действительно интересно... Хотя никто мне еще такого не говорил - ни на селе, ни в городе... Может, просто круг общения у меня специфический - хулиганье всякое... Приятно, что именно интеллигентные люди находят во мне что-то хорошее - их мнение для меня безусловно приоритетнее мнения Сереги Пашкова или кочегара Демона :)

А теперь вот, как и обещал - новый рассказ. Это гротеск - обратите внимание на подзаголовок ;)


Два Андрюхи или Что с людьми чувства делают?

(гротеск)

Жил-да-был один парень, которого звали Андрюха. Это был великий человек – первый парень на деревне. Вся деревня его с кем-то сравнивала. Сначала – с Ганимедом, потом – с Фебом, а под конец – даже с Васькой Червонцем. Это, без сомнения, прогресс, потому что Васька Червонец – фигура легендарная – считался на деревне покруче и Феба, и Ганимеда, и всех остальных «поганых богов» Древней Греции.
Андрюха имел такие успехи на доступных ему поприщах, что деревня кряхтела от зависти. В определенный же момент перестала его с кем-то сравнивать, и принялась награждать за глаза и в лицо крепкими, не всегда разрешенными цензурой, но в принципе незлобными и даже вполне дружелюбными эпитетами. Официально Андрюха получил высокие звания «народного анархиста» и «главного естествоиспытателя».
Если Андрюха видел, что кому-то плохо, он бежал на помощь этому страдальцу с батоном холодного пивка. Если шпана обижала детей, Андрюха надевал кастет и чистил шпане зубы. Если к деревне приближались антисоциальные персонажи (бичи, толкинисты, гомосексуалисты, свидетели Иеговы и тому подобные личности), Андрюха выходил на главную деревенскую площадь, носящую гордое название Перед-МагАзином, и поднимал Веселого Роджера. Сознательные анархисты собирались вокруг Андрюхи и спрашивали: «Ну, чаво, брат?!» Андрюха же делал театральную позу и восклицал: «Доколе?!» И все дружно шли отгонять антисоциальных персонажей подальше от села, покуда они делов не натворили. И все было хорошо.
Впрочем, Андрюха считался не только «народным анархистом», но и «главным естествоиспытателем». Он открыл множество природных законов и сделал ряд полезных технических изобретений. Так, например, Андрюха выяснил, что биогеоценоз Вепсского Леса – это и есть искомый древними Вселенский Разум. Еще он определил, что в реку Оять каждый день попадает 80 тысяч тонн всевозможных нечистот из бань, сточных канав и ручьев, берущих начало на монастырских болотах, а в Свирь выливается из них только 60 тысяч тонн. «А куда ж еще 20 тысяч тонн деваются?» – спросили у Андрюхи. «Потому что воду надо из колодца пить, а не из реки!» – ответил великий человек.
Так бы и ходить Андрюхе первым парнем на деревне, но… Но тут, как всегда, он встречает Ее. Свою Любовь. «Ну вот!» – говорит Андрюха. Берет в магазине бутылку «Агдама», коробку «Сникерса», рвет в поле охапку васильков, и – окрыленный высокими чувствами – идет предлагать Ей руку и сердце. «Выходи! – говорит. – За меня замуж!» А Она ему отвечает: «Мальчик, ты что, опух? Ты что, хочешь, чтоб меня за растление малолетних посадили?»
Это был удар, от которого пятнадцатилетний Андрюха так и не оправился…

Вы спросите меня, что было потом? Да много чего. Андрюха пошел к сибаритам, и ему дали ганжубас. Ганжубас, конечно, не смог убить высокие чувства – разве под силу убить высокие чувства какому-то презренному ганжубасу?! Но Андрюха приходил к сибаритам каждый день, и сидел у них на откатах четыре месяца. Короче говоря, после сто шестьдесят третьего ганжубаса высокие чувства все-таки умерли.
Но с ними умер и Андрюха. Умер тот необыкновенный великий человек, которого уважало и любило все наше село. Появился другой Андрюха – чудовище в облике человека, безбашенный ассасин. Это чудо ходило по дворам, тырило шмотье и куру, потом загоняло цыганам за смехотворную цену, а на вырученные деньги шло к сибаритам, и покупало очередной ганжубас.
Но сознательные анархисты умели «сделать конфетку из г…а». Они быстро смекнули, что новый Андрюха может оказаться полезнее старого. Когда наше село поимело прение с соседним селом, и наши анархисты собрались неспортивно доказать анархистам соседнего села их неправоту, кто-то сказал: «А давайте сами с дрекольем пойдем, а вперед себя Андрюху выпустим!» Идея была встречена, что называется, на ура. Андрюху поймали в курятнике у бабки Щетинихи, когда он овладевал петухом, и сразу же дали два ганжубаса. Андрюха обрадовался, и все скурил. «Еще!» – сказал он. Дали еще. Андрюха осатанел. «Еще!» – кричал он, распаляясь. Дали еще. «Ну, чаво, брат?!» – спросили сознательные анархисты. «Поехали!» – отвечал, принимая по привычке театральную позу, осатаневший Андрюха.
И вот идет вся эта процессия по главной деревенской улице, носящей гордое название Проспект. Впереди – осатаневший Андрюха с диким хохотом и ганжубасом из пасти, но без кастета и дубины. Кто ж ему – дураку – дубину, и тем более кастет, даст? Ладно, если неприятеля порвет – это не страшно. Одним ассасином больше, одним меньше, да и на зоне парень форшмачить не будет, не таков он по природе своей. Страшно, если его вдруг ветром со Свири развернет на 180°. А за ним уже вся анархия – ну, эти, понятное дело, с кастетами, с дубинами, с цепями. Кто к чему более привык. А там – за перекрестком – другая анархия. Ждут, голубчики. Дождали-с! Андрюха-с!
Когда наши подошли, тех уже и след простыл. Андрюха топчется на поле брани один, с хабарем на губе и закатившимися глазами. «Ну ты, брат, гуляй! – говорят ему сознательные анархисты. – Сегодня, брат, хорошо покурил!» И по хатам – чаек пить, или чего покрепче.

Так вот Андрюха и жил (здесь, наверное, слово «жил» употреблять неэтично, по меньшей мере – просто глупо, лучше было бы сказать «существовал»). А когда парню стукнуло восемнадцать, им заинтересовались соответствующие представители. Приехали, и забрали в часть (благо часть оная – в тридцати километрах от села, и вести это чудо было недалече).
В части Андрюхе стало скучно. Он быстро доказал коллективу, что все их понятия о дедах и дембелях – чушь собачья, потому что он – Андрюха – теперь для них и Феб, и Ганимед, и Васька Червонец в одном лице, и все будут сидеть у него на откатах, пока ему это не надоест.
В октябре месяце Андрюхе это надоело. В части – вот беда! – не водилась рыбка со странным и смешным названием «ганжубас». Андрюха взял тогда автомат с одним рожком, обулся, и подрал на село, где эти ганжубасы водились.
Ночью в двери местных жителей стучалось беглое чудо, и требовало покурить или чего-нибудь еще. Ему давали покурить, подносили стопочку, угощали всякими разносолами. Делали это вовсе не потому, что Андрюха был всем так мил и люб, а потому, что у него в руках находился весьма красноречивый автомат, и глупо было возражать этому замечательному, хотя и неодушевленному оратору.
Никто не знал тогда, что у Андрюхи всего один рожок. А если бы и знали, что с того? Когда жители деревни поняли, что всякому человеку надлежит добросовестно исполнять свой гражданский долг, и служить Родине, а не шляться втуне по селу с автоматом, на бедного Андрюху просто донесли соответствующим представителям. И соответствующие представители приехали забирать Андрюху обратно.
Чудо ныкалось в заброшенном доме на окраине села, почитай – в самом лесу. Представители окружили дом, и сказали Андрюхе: «Молодой человек! Мы сейчас будем Вас писЯть, но Вы все равно выходите, потому что если Вы не выйдете добровольно, писЯть будем в квадрате!» Андрюха принял, по старинке, театральную позу, и вопросил: «За что?» После чего открыл огонь на поражение. Высадил весь рожок, но по счастью (а может, и к сожалению) ни в кого ни попал (ибо был он, как водится, хмельной и укуренный).
Тогда представители вошли в дом и стали писЯть Андрюху. Причем писЯли они его не просто, и даже не в квадрате. Они писЯли его в кубе. Боже! Как они его писЯли! Только Небо знает, почему он не умер от этого! А когда представители кончили писЯть Андрюху, и потащили его по снегу к машине, из Андрюхи на снег выходила смачная красная кровь. Кровь растворялась в снегу, и от дома до трассы – метров на пятьсот, если не более – тянулась широкая розовая полоса. Андрюху бросили в кузов, и увезли. Все думали, что видят его в последний раз, но были неправы.

Через четыре года Андрюха вернулся в деревню. Он уже не курил. Но деревня сказала ему: «Ты б ехал отсюда, брат! А то невзначай найдут тебя поутру в колодце – вдруг по пьяни свалишься?» Андрюха понял, что лучше уехать, а то и правда можно свалиться по пьяни в колодец. И уехал в Алёховщину.

Вот, в принципе, и все.

А напоследок я процитирую Хармса: «Читатель, вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе…»

А. Теофраст
02.09.2006, 23:25
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Две ящерицы.

Я пришел в лес около двух часов после полудня. Лес в это время необычайно красив и величествен. Его сосны уходят высоко в небо и неспешно перебирают бахромчатыми кистями ветвей. Сосны занимают целых два яруса. Средний кажется голубовато-янтарным, верхний – дымно-зеленым, а нижнему ярусу – ярусу лиственному – кустарники придают насыщенный изумрудный цвет. Небо всегда голубое, словно сапфир, но облака могут создавать различные узоры. Пышные сизые громады, кружева различных оттенков, или же бледные белесые перья.
Порой налетает свистящий ветер со стороны реки. Деревья, особенно осины, шумят. Иногда стучит дятел. Лес очень смолист и дышится в нем всегда легко.
Здесь масса трав. Под соснами растет папоротник скребница. Он отличается от обычного папоротника блошняка тем, что у скребницы всего один лист. Лист качается над землей на тонкой иззубренной ноге, и дергать его нельзя – порежет кожу. Кроме скребницы, можно увидеть бруснику, чернику, вереск и булавовидный плаун.
Под каждым кустом кто-то живет. Отогнув кипрей у тропки, можно заметить страшную глазастую гусеницу бражника. По обочине снуют муравьи – у них тысячи дел на огромной площади. Всюду нужно успеть. Кучи, насыпанные муравьями, похожи на крепости или средневековые городища. Насекомые, кажется, грозят людям – и у нас, дескать, все как у вас.
В малиннике обитают пахучие клопы, в трухлявых пнях – змеи, безногие медянки, белые личинки красивых и крупных жуков из породы хрущей. А далее к югу живут ящерицы.

В тот день я решил понаблюдать за ящерицами в дикой природе. Я хотел изловить пару-другую, и надо было знать все повадки этих животных и их питание.
У развалин Страшного Дома летали большие стрекозы-коромысла. Было приятно смотреть, как они пикируют на стайки двукрылых, и хватают зазевавшихся комариков и слепней. На Папоротниковой Поляне распустились желтые цветы, лимонницы этого события не упустили и уже кружились в воздухе. Среди лимонниц хорошо различался темно-красный адмирал – большая бабочка-нимфалида. Изредка над головой гудел хрущ.
Дорога на Кузьи Полянки хорошо прогревалась солнечными лучами, и на пеньках лежали, собравшись кольцами, толстые ядовитые гадины. Я постучал о каждый пень посохом, чтобы змеи уползли прочь. Их вид всегда вызывал у меня судороги и непреодолимое отвращение, хотя – ей-Богу – нет в змеях ничего опасного, если, конечно, вовремя заметить змею.
Все, что находится вдоль дороги до самой развилки, носит название Гадюшник. Все, что дальше, до самых Кузьих Полянок, именуется Змеюшником. Оба названия говорят сами за себя.

Мой путь лежал в самое сердце Змеюшника – на берега озера Рыкун. Когда-то ручей Рыкун выходил в реку на двести метров ниже по течению. Потом его русло изменилось и образовалось заболоченное озеро. Змеи и ящерицы очень любили лакомиться живностью на его берегах.
Под старой осиной, возле полусгнившего бревна, я установил раскладной стульчик и стал ждать хозяев этого места, испуганных моим приходом. Прошло минут десять, или даже пятнадцать, когда из щели высунулась маленькая панцирная головка с пронзительными злыми глазками. Вслед за головкой показалось круглое пузатое туловище и толстенькие когтистые лапки. Это и был хозяин колоды – самец болотной ящерицы.
Он недоверчиво оглядел меня – огромного и темного, но решил, будто я просто уродливый кустарник. Началась охота. Сперва я не видел добычу по причине ее малости. Потом уже разглядел. К поверхности бревна подлетали мошки и прочий гнус, а также всевозможные грибные комарики. До сих пор не знаю, что они там забыли – пролети мошкара стороной, и осталась бы в живых.
Ящер подбрасывал переднюю часть своего тела кверху, словно вставал на дыбы, и хватал мошкару большой розовато-черной пастью. У ящериц, в принципе, несоразмерно огромный рот. Начинаясь у ноздрей, он тянется к самым глазкам, то есть через всю голову.
Верх тела был невзрачный, землистый, с несколькими неяркими зелеными пятнышками. Зато нижняя часть шкурки имела огненный, ярко-оранжевый окрас. Я захотел поближе рассмотреть божье создание, и чуть наклонился…
Он заметил это! Он дернулся так, будто его ударило электрическим током, забился в конвульсиях, подлетел на несколько сантиметров в воздух, и… его уже не было видно. Все это заняло доли секунды. Хорошо нагретая солнцем ящерица быстрее взгляда. Я впоследствии научился не только выслеживать бегущую рептилию, но и ловить ее пригоршней. Тогда же мне казалось, будто поймать юркое животное невозможно.
Прошло еще минут пятнадцать. Мордочка ящера высунулась из травы, и он вновь забрался на бревно. Теперь он долго рассматривал «уродливый куст», то есть меня, прежде чем начать охоту. Но, успокоившись, продолжил трапезу.

Вскоре я ушел – надо было бы перекусить и самому, а бутерброды остались в тайнике на втором этаже Страшного Дома. Пришлось вернуться в самую зловещую из местных руин. Обед прошел на крыше. Затем я долго лежал на спине, разглядывая небо и облака.
«Солнце вскоре сядет – надо поторопиться», – пришла в голову здравая мысль. И тут показался «гусовоз». Так называлась большая оса, таскающая в гнездо парализованных гусениц, которых затем поедали ее личинки.
«Гусовоз», надрывно жужжа, приземлился на крышу и затащил жертву – большую гусеницу лимонницы – в щель между кирпичами, забитую прахом и щепой. «А что, если взять несколько гусениц, и подкормить моего приятеля? Ест ли он такое?»
«Гусовоз» улетел на промысел. Достав нож, я вскрыл его обитель. Там лежали кверху лапками четыре жертвы осы, все как одна – гусеницы-лимонницы. В сильном нетерпении я собрал их в горсть, и отправился в Змеюшник.

Ящер показался и на этот раз. Четыре гусеницы лежали прямо на бревне, так что не увидеть их было сложно. Ящер быстро подполз к одной из них, чуть заметно обнюхал, и выгнул голову – шея поднялась кверху, а нос уткнулся в поверхность бревна. Приоткрылась пасть, и последовал сильный удар. Движения ящера напоминали судороги нервнобольного, хотя в них была и некоторая доля изящества. Рептилия начала заглатывать вялую жертву, колотя головой из стороны в сторону, так что парализованная ядом осы гусеница, похоже, и вовсе перешла в мир иной.
После этого у ящерицы сильно раздулся зоб – мешок под нижней челюстью. Там происходило первичное пищеварение. Через некоторое время хозяин бревна стал разбираться со второй жертвой.

Тогда-то и появился конкурент. Большая – больше первой – черно-бурая ящерица с яркими желтыми пятнами на спине. Чем-то она напоминала огненную саламандру из Южной Америки. До сих пор не знаю, самец это был, или же самка – пол определяется по окрасу, а окрас типа «саламандра» очень редок. Митя Тухтин впоследствии сказал мне, что ящерицы на дальних торфяниках бывают и бронзово-синими, но сам я таких не видал.
«Саламандра» подползла резкими прерывистыми движениями к моему ящеру, и открыла пасть – очень темную, синеватого оттенка. Ящер как бы отрицательно покачал головой. Кончик его хвоста задрожал, как у гремучей змеи. «Врешь – не возьмешь!» - словно сказал он сопернику.
«Саламандра» укусила ящера медленным, театральным движением за шею. Тот задергался в диком танце Святого Витта, но гусеницу не отдал. Тогда саламандровый соперник вцепился в противоположный конец насекомого, уперся задними лапами в кору и потянул на себя. Началось «перетягивание каната».

Того, чем закончилась маленькая драма, я до сих пор не могу себе простить. Я щелкнул «саламандру» пальцем, и конкуренты, плюнув на свою борьбу, ретировались. Зеленоватого самца я еще некоторое время видел – он улепетывал, как маленький чертик, на дальний конец бревна, где и скрылся. «Саламандра» испарилась почти сразу в густой траве.

В испорченном настроении я вернулся в Страшный Дом, где и пробыл до самого заката, слушая ветер в соснах и наблюдая за движением облаков. Первую свою ящерицу я поймал неделю спустя, но это уже совсем другая история…

Saljery
07.09.2006, 02:22
Любопытные рассказы. Но все же самое сильное впечатление на меня произвела "История моего убийства"... Оно и понятно почему.
"2 ящерицы" - хоть сейчас можно включить в школьную программу по литературе. Почти классика)) (серьёзно, я не шучу)
Хоть и не разделяю вашего "естествознательского" интереса к ящеркам, но тоже по-своему люблю этих рептилий. За это лето наловила их штук 7, что было несложно: невысокая трава на песчанике полностью выдает их перемещение. После того, как ящерица минут 20 полежит в кармане, она впадает в какой-то ступор и больше не пытается сбежать. Пойманное животное я сажала на обнаженное предплечье и уходила на целый день в лес, а рептилия, вцепившись коготками, все это время висела на плече, не шевелясь, будто татуированная.

А. Теофраст
07.09.2006, 09:13
Насчет ступора - очень верно подмечено. Ящерица испытывает колоссальный стресс, когда оказывается против воли в замкнутом пространстве. Ей "кажется", что ее "уже съели"... :)

Это проходит спустя какое-то время, обычно - через несколько часов - впрочем, все зависит от психики ящерицы (а у ящериц есть психика, хотя, возможно, это и странно звучит ;) )

Спасибо Вам за отзыв. Таких же вещей, как "История моего убийства" гарантировать не могу, но сейчас работаю над двумя рассказами, один из которых предшествует, а другой следует по хронологии за "Гашпариком". Первый почти готов - но я человек аккуратный (эстет - что с меня возьмешь :) ) и поэтому предупреждаю сразу, что рихтовать текст буду не меньше недели. Текст похож на шахматную фигуру - не обточишь как следует, и это просто деревяшка. "Такова c'est la vie" ((с) С. Довлатов)

А. Теофраст
18.09.2006, 23:17
Демон Алкоголь.

1.

Все началось вечерком – поздним июльским вечерком. Каменщицкая братия сидела в Масонском Зале, и предавалась отдохновению. Дымились беломорочки, плескалось в алюминиевых кружках пивко и дешевое белое винцо. Парни разговаривали на обыденные темы – бытовуха, любовные похождения, грибки-ягодки, улов рыбы и уровень воды в Ояти, зверское убийство Андрюхи в Страшном Доме (тогда еще не знали, что Андрюха жив, и отбывает наказание где-то далеко на севере – не то на Таймыре, не то на Ямале).
Вовка Федоров лениво терзал свою знаменитую гитару – это была единственная гитара в деревне. И не то, чтобы очень понтовая – просто, единственная. Он стонал что-то нечленораздельное глухим загробным басом. Ни по словам, ни по мелодии нельзя было догадаться, что он играет. Иногда слышалось: «И две тысячи лет война…» Иногда: «Кто светел – тот и свят…» Иногда: «Я хочу быть с тобой…»
Особняком сидел и угрюмо грыз рачки Транквил де Мэтр. Человек, про которого судачили, будто он знает тайну философского камня. Конечно, не знал Транквил никакой тайны – если б знал, грыз бы теперь не рачки, а настоящих лангустов где-нибудь в Гаване или Джакарте. Этот парень всего-навсего безумно любил химию – у него была огромная лаборатория в старом гараже, и он мог с утра до вечера перегонять, щелочить и окислять всякую едкую дрянь. Транквил умел приготовить чудесную убойную взрывчатку из таких безобиднейших вещей, как алюминиевая проволока, сахар и марганцовокислый калий.
Вовка Федоров и Транквил де Мэтр были самыми уважаемыми в деревне людьми. После Андрюхи, конечно – но Андрюхи не было с нами уже больше года. Вовка Федоров являл собой чрезвычайно колоритное зрелище. Представьте себе квадратное лицо-кирпич, безгубый лягушачий рот, кривой горбатый нос и огромные черные глаза с неописуемыми темно-синими фингалами. Фингалы возникали от хронической усталости сами собой. Страшно было смотреть в глаза Вовке Федорову – он почти не мигал, и в каждом зрачке таился зловещий сумрак. Говорят, у Нестора Махно были такие глаза, когда его выпустили из Петропавловской крепости, хлопцы даже просили своего атамана закрывать дьявольский взор темными очками.
Одевался Вовка в черную железнодорожную робу, кирзовые сапоги и фуражку австро-венгерского типа, которую непонятно где достал. Эта фуражка, и сам Вовка именовались уважительно «швейк». У Вовки были понтовые ножаки – один из титанового сплава, с синим блеском. Вовка всегда носил с собой два или три ножака – титановый на поясе, остальные – по голенищам. Была и цыка – что-то вроде кинжала, которую он сам сделал из рессоры, но цыка – парадное оружие, для хиляния по Проспекту и «маневров» относительно женского рода. Ею, в принципе, можно и покалечить, и даже убить, однако это из рук вон плохое оружие. Ножак всегда считался надежнее цыки, да к тому же имел применение в быту, а цыкой – ни колбаску нарезать, ни черен обстрогать.
Транквил де Мэтр выглядел попроще – курносый белобрысый парень с глазками-пуговками. Стригся он всегда под ежик. Еще у него были до ужаса смешные уши – как у чебурашки. И одевался Транквил беспонтово – тоже в робу железнодорожника, однако не черную, а стандартную серо-оранжевую. И сапог у него не было – Транквил ходил в обшарпанных кедах.
Но он во многом затмевал Вовку – это был истинный гений, и не только в химии. Он первым из нас понял, что на голой анархии далеко не ускачешь. Транквил учредил сначала Цех, а после и Корпорацию Святого Филиппа – иррегулярную масонскую ложу, состоять в которой было на селе делом весьма почетным и, зачастую, обязательным. Так уж случилось, что Цех и старая анархия незаметно слились в одно целое, и непонятно стало, где кончается одно, и начинается другое.

И вот – вся наша компания распивала меды, раскуривала табачище, тешила себя всякого рода беседами и песнями, когда дверь сарая внезапно отворилась. На пороге стоял Сашок – маленький совсем еще пацан, лет восьми. Вид у него был испуганный и помятый.
- Эй, клопяра! Ты чего, опух?! – беззлобно, однако серьезно, осведомился Вовка.
- Папа нажрался… Бухой в ж…у… Чуть по стенке не размазал… – выдавил из себя Сашок, и заревел.
Он всхлипывал, натужно кричал, утирал слезы рукавами, но не уходил. Вовка окинул всех тяжелым взглядом, отставил гитару, подошел к Сашку и положил ему на плечо свою лапищу.
- Ну, чего ты хочешь, милый? Хочешь, я твоему папе глаз выбью? Только скажи – завтра же выбью… – он говорил это ласково и сочувственно.
Вовка мог это сделать. Сашок испуганно поглядел на Вовку, и замотал головой.
- Не-е… Не надо глаз… Я только не знаю вот, куда мне пойтить… Можно у вас посижу? До полуночи… А опожжа в Лес пойду – в Страшном Доме заныкаюсь… Я б и сейчас пошел, да боязно, ребятки…
Сашок снова заревел.
- Не гони ботву, эмбрион… Спи здесь… Я разрешаю…
Лицо Вовки стало доброе – суровое, мрачное, но доброе.
Сашок пробрался в угол, присел на щиток, замотался в рогожу, и замер, сверкая из темноты маленькими глазками.
- Серега. – сказал Вовка. – Сгоняй за пивом еще… Возьми беломору… Кончается…
Серега кивнул, и вышел. Мы понемногу возвращались к отдохновению. Но делали это осторожно – среди нас был чужой. Вовка понял, что вечер можно испортить таким образом, и обратился ко мне:
- Расскажи чего-нибудь, Леха… Что-нибудь такое… Красивое… И Сашок послушает, и мы…
Я немного подумал.
- Может, Гофмана? Золотой Горшок?…
- Не-е… Все эти золотые горшки, песочные человеки… Не та тема… Расскажи про Ваську Червонца…
Тогда я начал рассказ о великом герое Вепсского Леса. И братья слушали, замерев – слушали историю человека, жившего в нашей деревне, слава о котором гремела по всей губернии, историю матроса-анархиста, державшего в страхе Петроград, Олонец и Вологду, историю простого лесоруба, силами небольшой банды успешно боровшегося с огромной Российской Федерацией. Начал я с русско-японской войны, описал Цусимское сражение, о котором знал, в основном, по произведениям Пикуля, затем перешел к свержению самодержавия и зарождению государственности у вепсов.
«Тогда вепсы решили просить у Ильича автономии, послали к нему ходоков. Ходоки сели на пароход и поплыли к Шлиссельбургу. В это самое время и началась гражданская война. Белогвардейцы шарили в районе Петергофа и Павловска, с юга подходили немецкие подразделения – но это все были мелочи. Главную опасность представляла Финляндия. Генерал Маннергейм собрался захватить Карелию, а вместе с ней и Вепсский Лес. И послал на берега Свири лучшие свои подразделения – офицерские полки, укомплектованные из одних шведов – это, доложу я вам, была контра в кубе… Настоящая белая кость…»
Вломился отоваренный Серега.
- А ну-ка взяли папиросы! Покурим, граждане матросы!
По рукам пошли вновь алюминиевые кружки. Запахло крепким табачищем. Забулькало пиво.
- Сашок! А ты будешь?! – спросил вдруг Вовка, и поглядел в угол.
Сашок смотрел на него изумленно и недоверчиво, но не отвечал.
- На! Покури, брат!
Вовка взял беломорочку, сунул ее в рот Сашку, и собственной рукой – рукой верховного анархиста, что честью было неописуемой! – поднес к папиросе свою старую бензиновую зажигалку. Все ахнули – видать, Вовка впал в лирическое настроение. Такое происходило нечасто.
Сашок затянулся, раскашлялся, но потом снова затянулся. Хотя ему было не очень приятно беломорить, от чести он, тем не менее, отказываться не хотел.
- Молодец! Анархистом будешь, брат! – улыбался Вовка. – Сознательным анархистом! Эй, кореша! Дайте пива эмбриону!
Сашку протянули бутылку девятки. Но здесь он отказался.
- Не-е… Не буду пить… Я не хочу, как папа…
- Молодец! Твердый! – Вовка сам взял бутылку, и за полминуты опорожнил ее. – Давай, Леха! Сеанс продолжается!
Я хлебнул пивка, и волына моя понеслась далее.
«…Васька Червонец тогда собрал отряд из матросов и лесорубов. Было в отряде тысяч пять. Никаких танков, никакой артиллерии – пулемет только один, и все. На двух человек – по одной винтовке. И этот вот отряд наголову разбил все офицерские полки Маннергейма…»
Братия слушала в восхищении. Все мы гордились Васькой Червонцем, своим героем и своим земляком. Теперь-то я знаю, что этот человек даже не существовал – его, со всеми подвигами, породило великое народное воображение. Сколько я ни искал – не нашел про него никаких материалов и сведений. Но если и так, персонажем он был высшего сорта.
Слушал и Сашок. Мне кажется, он сумел тогда вырваться – пусть и ненадолго – из того кошмара, в котором жил, и почувствовать себя – опять же ненадолго – счастливым. Пусть ненадолго… Но вечер этот – он сам мне рассказывал спустя годы – Сашок запомнил на всю жизнь…
«…Большевики были гады, стали они мучить Ваську. Делали с ним всякое поганое – железом жгли, резали, иглами тыкали. Тогда он и наложил на Петроград ужасное проклятие – Проклятие Васьки Червонца. Сказал так: «Через двадцать лет придет к вашему городу из Немецкой Земли дьявол Сатана! И приведет с собой воинство бесов! И осадят бесы город – так, что птица не пролетит! И будете вы глодать траву, и пожирать трупы! И умирать будете – как я – в жутких мучениях!» Потом большевики Ваську расстреляли. И закопали его на Монастырском Берегу, под Деревянным Крестом, куда каменщики ходят паломничать. В каждую Иванову Ночь встает Васька из могилы, идет в Конево, и молит Бога, чтоб Господь наш Лес помиловал. И просит, чтоб Бог ему ответил. А Бог – молчит...»
И мы пили за Ваську Червонца, за наш Лес, и за то, чтобы у нас было будущее…

А. Теофраст
18.09.2006, 23:19
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

2.

Этот случай с Сашком послужил прелюдией к более серьезным событиям. Вовку охватила тогда страшная злоба. Он постоянно говорил об алкоголе: «Вот скажите мне, братцы! Как эта ерунда человека губит?! Это ж раствор – одна сплошная жидкость! Неужели в человеке нет такой силы, чтобы эту дрянь не пить?!»
Никто не мог ответить Вовке вразумительно. И он – мрачнея не по дням, а по часам – готовился к активным действиям. Только одно Вовку останавливало – не знал он, как бороться с раствором. Раствор – это не человек. Он плещется в бутылке, и его пьют. Причем, пьют сами же люди. Кто виноват? Что делать? Классические вечные вопросы – наконец-то они добрались до нас. Раньше были другие вопросы: «за что?» и «доколе?» Это уже говорило о некотором прогрессе.
Серега Пашков предложил:
«Бить!»
Спросили:
«Кого?!»
Серега не знал. Посыпались конструктивные предложения:
«Бить гоев!»
«Бить пьяниц!»
«Бить всех!»
Гашпарик – он тогда ходил в самых мелких эменах – спросил, больше для стеба:
«А мотивация?!»
Ответили:
«Бить гоев – за то, что они гои!»
«Бить пьяниц – чтоб не пили!»
«Бить всех – чтобы страшно сделалось!»
Это уже пахло террором. Последний крупный террор случился году в 89-м, когда анархисты разрушили и разграбили санаторий, построенный к юго-востоку от села, породив недоброй памяти Страшный Дом. Вовка понял, что ребята сейчас пойдут «гулять», и принял-таки решение:
- Братцы! Мы пойдем громить шалман «Тихая Заводь»! Это по-людски! Никто не скажет, что мы зря это сделали!
Шалман «Тихая Заводь» находился на северо-западном конце, за мостом. Бабка со странным погонялом Ключница варила там ядовитую водку-бодягу, и продавала всем желающим за четверть цены обычного «батона». Коневское кладбище, благодаря этой ведьме, уже значительно расширилось и углубилось.
Вовка собрал Триумвират (одно название – Триумвират, ибо там было всего два члена, исполняющих три обязанности: собственно Вовка – на две ставки, и Транквил – на одну). Триумвират судил Ключницу на закрытом заседании. После этого Вовка вышел из Зала к нам, и огласил приговор:
- Бабка Ключница решением Высокого Триумвирата – на основании четвертой заповеди анархиста, гласящей: «Не вы…йся» – исключается из разряда «наши» и переводится в разряд «гои». Далее. Гойша Ключница – на основании вывода Высокого Триумвирата относительно характера своих действий – получает высшую степень гойства – пи…растию. Далее. Пи…растка Ключница – на основании собственной пи…растии – приговаривается к «холодному» погрому. Приговор вступает в силу немедленно, и обжалованию не подлежит.
Серега ударил в гонг.

Сразу скажу, что я на этот погром не пошел. Да и многие отказались – Транквил, Гашпарик, Теодор Паулид, еще человек пять. Именно те люди, которые потом поднимут каменщицкое дело над анархией. Мы остались дежурить в Масонском Зале, и потягивали вино. И разговаривали. А разговоры выходили – интереснейшие.
Гашпарик пытался саботировать Транквила:
- Митте! А Митте! А ведь ты не веришь в анархию!
- А ты-то сам в нее веришь?
- Мы сейчас о тебе говорим…
- Ну, давай о тебе поговорим…
- Нет, ну скажи, Митте! Признайся – ты не веришь в анархию?!
- Я верю в то, что у нас есть будущее, Гашпарик…
- А какое это будущее?
- Светлое…
- Но это ведь будет не анархия?
- Дурак ты, Гашпарик! Ну, какая разница, что это будет – анархия, не анархия!… Будущее будет светлое! Понимаешь?!
Это все понимали. Теодор заговорил со мной о телескопе.
- Вот ты как думаешь, Леха? БТА-6 – это предел?
- Теоретически – нет…
- А почему теоретически? Значит, нереально переплюнуть БТА-6?
- На практике – нереально…
- А почему?
- Потому что никому не надо. Сделали БТА-6, и все. Это как Царь-Колокол, или Царь-Пушка – только работает. На практике не нужно его переплевывать – этого хватает… А если кто возьмется – он дурак.
Транквил услышал, и вмешался:
- Дурак тот, кто не попробует. Вот он – реально дурак.
- А почему?
- Потому что это отказ от творческого роста. А отказ от творческого роста – это смерть, Леха… Запомни мои слова…
Я запомнил его слова, до сих пор они для меня – как девиз. Я расту, и, следовательно – я живу.
Надравшись вина, Транквил стал очень разговорчивый. Он взял меня за локоть, и потащил на улицу – на дощатые мостки, идущие вдоль заборов между дворами и болотами. Со всех сторон над мостками густо нависали ветви кустов и деревьев, мы сели под кленом, и свесили ноги – наши каблуки вертелись в полуметре над болотной жижей. Я заметил, что под нами на бревне свернулся крупный серый кот, недоверчиво оглядывающий незваных гостей. Транквил все болтал.
- Вовка борется с алкоголем… Зачем он борется с алкоголем? Он же сам пьет – мы все пьем. Я, ты, он, Серега, Федька, Гашпарик… Зачем ему это надо? Он – альтруист… Во имя альтруизма, и только во имя альтруизма они сейчас громят шалман «Тихая Заводь»… Это благородно… Вовка – дурак, но я его сильно уважаю… За благородство…
Коту не понравилась речь Транквила, он быстро поднялся, и ушел по бревну куда-то во тьму. Я сидел, болтал ногами, и слушал.
- Гашпарик говорит, что я не верю в анархию… Да, Леха! Я не верю в анархию! Тебе я это скажу! Ты не заложишь – ты без пяти минут мобиль…
- Да брось ты, Митте! Ерунду говоришь! Мобиль… Мобиль – это был Андрюха! Реально человек мог в огонь войти, и оставаться там до соответствующего распоряжения…
- И ты можешь… Нет! Ты, конечно, не войдешь! Но ты – можешь… Ты – честный человек! Ты дьявольски честный! Я тебя за это уважаю… Серьезно…
Транквил не мог знать, что я действительно буду мобилем. Тем паче – не мог он знать, что мне уготовано пройти огонь. Но он это сказал – уже тогда, в ту самую ночь.
- А во что ты веришь, Митте?
- Во что я верю? Я верю в наше будущее…
- А каким оно будет, если откровенно?
- Это будет не анархия. И не республика.
- Тогда что? Коммунизм?
- Возможно… Только не такой, которому нас учили… Другой… Все будут счастливы… Всем будет хорошо… Но для этого мы должны работать, Леха! Много работать! Это будет очень тяжелая работа, но мы это сделаем… Я верю…
- Знаешь, я тоже верю… Верю, что если мы будем работать, то все будет хорошо…
- Точно… Главное – работать… Остальное – мелочи…
Мы сидели на мостках, и болтали ногами. Было очень легко на душе. Мы думали. Я вспоминал, как мы с Теодором ловили в Чёгле подбитого сокола. О чем думал Транквил – точно не знаю.

Анархия в это время обложила «Тихую Заводь». Под горячую руку парням попались два алконавта, ошивавшиеся рядом, и парни их излупили ногами до полусмерти. Над деревней всю ночь стоял дикий рев: «Хой!» «Фак офф!» «Мочи гоев!» «Да здравствует анархия!» «Смерть пи…растам!»
Окна шалмана разбили кирпичами, и даже когда стекол вообще не осталось, продолжали кидать их в пустые рамы – кирпичей заготовили столько, что можно было печь сложить. Затем внутрь полетели «бомбы» – сосуды с навозом, олифой и масляной краской. Они лопались, и вся эта дрянь разлеталась по комнатам. Серега Пашков, вооружившись кувалдомером, сокрушил сортир во дворе: «Пусть на горшок с…ся, ведьма!» Напоследок ребята обкусили провода и повалили столб, надолго отрезав дом от электричества. Хотели даже поджечь – но Вовка не позволил. «Я же сказал – погром будет «холодный»! Вы что, ментов поганых восхотели?! Возжелали, чтобы ихняя сволочь нашу вольную землю своими ср…ми клешнями топтала?! Сказано вам – не жечь!»
Эта ночь вошла в историю. Это была Варфоломеевская Ночь нашей деревни. И Вовка думал, что он победил страшное зло, имя которому – Демон Алкоголь…

3.

Мой бедный Вовка! Я любил тебя – смелого, доброго и благородного! Ты был мне хорошим учителем и верным другом! Потому мне так больно говорить о том, что ты проиграл эту войну! Ты поступил как истинный рыцарь – ты поразил Демона в честном бою, открыто и бесхитростно! Демон же убивает тебя по сей день медленно и мучительно – адскою пыткой!

Летом 2004 года я приехал в село. Вовка спивался. Он уже несколько лет рубил лес, и единственную радость находил на дне стакана. Я не узнал его – в свои неполные 30 лет он выглядел на полные 50. Его красивые, злые и мрачные глаза выцвели, стали добрыми и грустными, фигура ссохлась, он горбился, в лице читалась боль. Единственное, что я мог тогда сделать – купить ему бутылку настоящей, качественной водки. Я поставил ее на стол, и сказал:
- Пей пока эту, брат… Она тоже – яд, но эта – без грязи…
Вовка обнял меня, и мы заплакали…

Saljery
19.09.2006, 22:36
Нравится! Не знаю отчего, но нравится! Есть в вашей прозе что-то особенное, "подкупающее"...
Особенную остроту вашим рассказам придает тот факт, что все его герои - не выдуманные "сверхземные" либо собирательные персонажи, а люди, живущие в современной мне действительности, за 700 километров от моего дома (всегда предпочитала в литературе реализм сюрреализму).

А. Теофраст
20.09.2006, 12:36
Спасибо, Saljery. Меня - я всегда это говорил, но повторюсь - радует то, что я пишу не напрасно. И не ради одного только творческого роста, как герой повести Андрея Столярова. Мне сказали однажды: если нашел читателей - стало быть, результат не просто есть. Это уже большой результат. По-моему, в этих словах заключена определенная истина...

В данное время у меня на руках только недоработанный рассказ и пара набросков. Не знаю, когда справлюсь с этим всем... Но постараюсь побыстрее ;)

Quadral
20.09.2006, 13:29
…читаю с большим удовольствием, самобытность меня привлекает более чем размалеванные фантазии на размытую тему...

А. Теофраст
20.09.2006, 16:03
Quadral, спасибо Вам за отзыв. Я скажу - искренне, безо всякого лукавства - что Ваше мнение для меня ценно. Если Вы считаете, что это русло перспективно, стало быть, так оно и есть. Значит, буду писать в этом русле. Честно говоря, попыток зачина прозы у меня было уже предостаточно. Saljery и Вы одобряете реализм - что ж, пусть будет реализм... ;)

Постараюсь управится с новым материалом к началу октября, хотя обещать ничего не могу. Работы - :yoga: - по горло... :sun:

А. Теофраст
04.10.2006, 13:40
Все-таки не управляюсь :sad:

Ну ладно, пока суд да дело, кину этакую "мистификацию", не сочтите это злой насмешкой над классиком ;)


«Вечерний Папир».

…Понимаю, что рассказ мой поселит
в душах многих сомнения в его
правдивости, но скрой я самые
экстравагантные и невероятные
события, что останется от него?…

Г.Ф. Лавкрафт


Вступление Алексея Теофраста.

Загогулина расположена в двадцати трех километрах от Лодейного Поля, и плохо изучена, ввиду ее удаленности от Лодейного Поля. Экспедиция Института Мозга, направленная в Загогулину академиком Селезенкиным, закончилась трагически – назад не вернулся ни один из ее участников. Ни милиция, ни руководство Института, ни даже пресса – никто не стал комментировать это прискорбное событие.
Что за дела творятся в Загогулине, какие страшные тайны скрывает она от прогрессивного человечества, и что послужило причиной гибели экспедиции Института Мозга, осталось бы навеки загадкой, когда б не страницы рукописи, более известные под названием «Вечерний Папир», попавшие в сети местных рыбаков, и доставленные мне, как единственному эстетически грамотному жителю совхоза «Ильич».
Вот сей странный и удивительный документ, слегка исправленный и дополненный мною.

1. Доцент Георгий Махарадзе, руководитель экспедиции.

…Мы пересекли реку, и стали свидетелями странного явления. Из реки вышел гуманоид, напоминающий марсианина, описанного Ге… (размыто, я полагаю, здесь нужно поставить имя того, кто этих марсиан описал) и принялся на нас г… (гычить?). Первое слово, произнесенное им, было… (совершенно размыто). Затем последовала тирада нечленораздельных, и в то же время явно нецензурных выражений.
Доцент Глыба достал свою капроновую удавку, сбил марсианина с ног, и ловко задушил его. Из переднепроходного отверстия гуманоида некоторое время выходили брызги желчи и неприятный запах, но доцент Глыба закончил процесс удушения и марсианин за… (загнулся?)
Мы произвели вскрытие, после чего положили тело в большой муравейник. Насекомые уничтожат мягкие ткани, и мы см… (сможем?) на обратном пути забрать ценный скелет…

2. Доцент Георгий Махарадзе, руководитель экспедиции.

…Населенный пункт Гонево поверг нас в ужас. Еще бы – ведь его население не принадлежит к виду Homo Sapiens, а является мутантами реликтовых видов проктопитека, таких как проктопитек карликовый, проктопитек белый, и проктопитек пушистый. (Размыто) …три вида значительно смешаны, и трудно их разделить.
В основном жители Гонева («гоновчане» - определение студента Петракова) похожи на личинок жука-дистрофика или зародыши афганского шестилапого геккона. Между тем вся эта д… (дрянь?) свободно разговаривает на русском языке и даже пытается вести полноценную жизнь.
Доцент Глыба наблюдал за молодым, можно сказать еще не сформировавшимся, гоновчанином, пытавшемся добраться до гастронома и сдать пустые пивные бутылки. Гоновчанин с пыхтением продирался через кусты, с бульканьем пересекал небольшие лужи и ловко перемещался между столбами и сараями, только два или три раза наскочив на препятствие.
Доцент Глыба сделал вывод, что гоновчанин страдает мозговыми расстройствами, овладел существом и вскрыл его. Вскрытие показало, что злоупотребление алкоголем остановило развитие мозга на самой ранней стадии (см. 2-й отчет доцента Глыбы)…

3. Студент Кокин.

…Гоновчане рассказали о жутком существе, которое они называют Яйцеворот. Это существо якобы нападало на них и наносило тяжкие телесные повреждения. Мы выследили Яйцеворота и поймали его. Им оказался 53-летний житель Лодейного Поля… (имя размыто), состоявший около двух лет назад в нашем институте на принудительном лечении. Его вскрытие ничего особенного не показало, но гоновчане были рады, и даже скинулись на бутылку пива для всех членов экспедиции.
Во время поимки Яйцеворот ударил студента Гомича дубиной в пах. Доцент Махарадзе прописал Гомичу йод и марганцовку. Студент Гомич находится в тяжелейшем состоянии, и мы вынуждены… (размыто).

4. Доцент Георгий Махарадзе, руководитель экспедиции.

…Следующим населенным пунктом была деревня Бодяжниково, где проживают две расы – бодяжники синие и бодяжники зеленые. Первые занимаются изготовлением синей бодяги из лесных ягод, вторые – изготовлением зеленой бодяги из ядовитых грибов типа LSD. Бодяжники более напоминают Homo Sapiens, нежели гоновчане, однако и они принадлежат к двум разновидностям проктопитека – зеленому волосатому и синему чешуйчатому.
Бодяжники снабжают своей продукцией несколько сельпо в Лодейнопольском и Волховском районах. Бодяга синяя продается там под видом чернил и черничного варенья, а бодяга зеленая – под видом гуталина и красной икры.
Студент Кокин, несмотря на предостережения доцента Глыбы, решил попробовать зеленую бодягу. После второй банки на студента напала икота, после третьей начался тяжелейший бред, после четвертой из ушей пошли пузыристые сопли. Спустя несколько часов студент Кокин скончался в жутких мучениях. Вскрытие показало, что он отравился зеленой бодягой…

5. Доцент Павел Глыба.

…Дед Прохасий (вероятно – местный житель) рассказал о неких распущенниках, проживающих «за диспансером». Эти люди (люди?) пришли якобы «из большого города» (Лодейное Поле?), чтобы им никто не мешал вести свободную и ничем не ограниченную по… (половую?) жизнь.
Селение распущенников называется Новый Бухенвальд, они все принадлежат к одному полу (интересно, к какому?). Противоположный пол распущенники по каким-то причинам изгнали, а то и вовсе уничтожили (где ж тут половая жизнь?). Распущенники не носят одежды, украшают свои лица и туловища сложным ритуальным узором, делают «противоестественные» прически, красят ногти на руках и ногах, практикуют пирсинг.
Вполне вероятно, речь идет о некой религиозной секте, или о х… (хиппующих?) представителях поп-культуры. Еще старый де… (дед?) рассказал, будто распущенники не занимаются никаким общественно полезным трудом, а живут исключительно грабежами и разбоями. Этих бы распущенников, да подвергнуть курсу интенсивной терапии в нашем институте! Впрочем, цель экспедиции состоит не в этом, а единственно в… (черт! и здесь размыто!).

6. Доцент Павел Глыба.

…Несносные бодяжники предлагали купить у них синюю и зеленую бодягу по явно заниженным ценам, но мы отказались. Бодяжники сильно огорчились, дело чуть не дошло до по… (потасовки? поножовщины?) После профилактического вскрытия нескольких агрессивных недоразвитых особей, синие, а после и зеленые г… (гуманоиды?) успокоились, и даже обещали препарировать за нас тела студентов Кокина и Гомича, м… (милостиво?) оставленные нами в деревне…

7. Доцент Георгий Махарадзе, руководитель экспедиции.

…Мы посетили Кожно-Венерический Диспансер №16, покинутый персоналом в 1989 году в связи с по… (пожаром?). Наш ректор, академик Селезенкин, помнится, долго хлопотал о передаче его корпусов Институту Мозга, но не достиг желаемого… (многое размыто).
…Диспансер в ужасном состоянии. Анализ воды и почвы показал повсеместное наличие инфекционных возбудителей. Бедняга Петраков успел выпить немного жидкости из бака на улице. У него все признаки бубонной чумы… (многое размыто).
…Эти существа не что иное, как мутация Homo Sapiens, называемая в научной литературе… (многое размыто).

8. Доцент Павел Глыба.

…Вскрытие Гоги (вероятно – Г. Махарадзе) показало, что смерть наступила в результате удара по голове тупым тяжелым предметом. Его бы еще вынуть из г… (головы?). Я никогда не попадал в такую… (вероятно – ситуацию, дальше многое размыто).
…Ухожу в Бодяжниково, буду детально выяснять обстановку. Бутылку эту кидаю в местную речку (вероятно – в Оять), нашедшего умоляю доставить письмо в Институт Мозга, академику Селезенкину. Если не вернусь – считайте меня гением.
Загогулина, 16.07.0… (размыто)

Заключение Алексея Теофраста.

Все, безусловно, очень мило, хотя много непонятного. Мне стало известно, что этим летом в Загогулину будет послана очередная, теперь уже карательная, экспедиция Института Мозга, во главе с самим академиком Селезенкиным. Думаю, академик добьется результатов, не зря же он носит свое высокое звание.

А. Теофраст
29.11.2006, 15:31
Улыбка Джоконды или Конец анархии.

Когда Вовку Федорова отчислили со 2-го курса за сногсшибательное поведение, и он вернулся на село, общаться с этим антисоциальным персонажем сделалось категорически невозможно. Вовка рассорился со всеми прежними товарищами, по поводу и без повода рукоприкладствуя, и последние два человека, сохранившие с Вовкой добрые отношения, были Теодор Полид, и ваш покорный слуга – то есть те люди, которые были связаны с ним кровным ритуалом.

Году где-то в 2001 (дело было ранней весной), Вовка Федоров шлялся по Проспекту, и случайно повстречался с Вовкой Рейхером (новым главой сельских анархистов). Дело было под вечер – Вовка Федоров, конечно, успел принести жертвы Бахусу. В общем, ничего хорошего из этого не вышло. С Вовкой Рейхером прогуливались тогда Серега Пашков и Вадька Гаэл (хотя сам Вадька это категорически отрицал). Шли компаньоны позади – отстали, ибо закуривали. Но узрели-таки чюдный вельми паноптикум: Вовка Федоров подошел к Вовке Рейхеру, и со всей дури дал тому по зубам. После чего пошел дальше своей дорогой.

Когда Серега и Вадька догнали предводителя, тот держался за рот. Изо рта стекала сукровица вперемешку с зубами.
- Фига! – воскликнул Серега.
- Вйякь, хувой гав, хука вйякьхкая! – только и сумел ответить Вовка Рейхер.

Это уже не лезло ни в какие ворота. Постепенно все пришли к выводу, что такой крутой анархист, как Вовка Федоров, представляет реальную угрозу для анархии в целом. Унимать его – вот беда! – охотников не нашлось. И тогда некто – история умалчивает его имя, да и сам я не могу сказать ничего существенного, поскольку тогда уже не посещал сходни – так вот, этот некто предложил «замечательную» вещь:
- Надо заявить на Вольдемара в Цирк!

Поначалу анархисты восприняли это в штыки. Зачинщика даже помяли немного, но в какой-то момент очень многие поняли, что это – выход. Лишь только Теодор Полид заметил:
- Мне вот кажется, братцы, что это и будет конец анархии…

У Вовки Рейхера не осталось передних зубов – вообще никаких. Только четыре клыка по углам. Когда он улыбался, хотелось вешаться. Вовку Рейхера прозвали Джокондой. Его уговорили написать заявление в Цирк на Вовку Федорова, и тому вскоре пришла – не то, чтобы нежданная, но не очень-то и желанная – повестка на представление. Вовка Федоров был человек гордый, он не стал ждать, когда за ним приедут клоуны, и в Цирк поехал сам.

Вовка Рейхер на представлении вел себя как истинный джентльмен, а Вовка Федоров грубил и дерзил. Свидетель (Серега Пашков) чувствовал сильное смущение, обусловленное присутствием обвиняемого, но показания давал по всей форме. Вовка же Федоров, нимало не стесняясь клоунов, угрожал ему грубой физической расправой. Конферансье слушал это часа два, после чего приговорил Вовку Федорова к штрафу – да не к одному (за зубы Вовки Рейхера), а к двум (за зубы и за оскорбление Цирка).


***

Вовка Федоров, вернувшись домой, продал телевизор, магнитофон и гитару – ту самую. Он мог бы ограничиться и одним телевизором, только не хотелось ему торговаться и прикидывать барыш. Не умел Вовка делать этого. Потому продал сразу все – дешево и сердито.

Штраф был уплачен, Вовка Рейхер получил свои кровные, а у Вовки Федорова остались еще деньги, и он купил на них две бутылки горькой, после чего заперся в доме, и жрал эту горькую целые сутки в мрачном одиночестве. Вовка же Рейхер, обмозговав все, сказал ребятам:
- На фига мне зубы? Я лутче бабла накину, и куплю мопед…

Здесь-то анархия, в принципе, и закончилась…


***

Потом я уехал. И вернулся только через год. Село наше за год сильно изменилось. Во-первых, не было уже Масонского Зала. Мне объяснили, что франкмасоны вели себя вызывающе, и ребята устроили им «горячий» погром. На пепелище успел вырасти кипрей. Повторяю – я очень долгое время не принимал участия в делах Цеха. Де-юре еще числился эфеменом, и даже почетным комиссаром (по нечетным – рыбу ловил), а де-факто и вовсе – не-пришей-кобыле-хвост. И с руководством Цеха имел такие проблемы, что спокойнее чувствовал себя в компании анархистов (людей, тогда уже враждебных Цеху), нежели в кругу Братьев.

Я даже не жалел о разгоне Цеха (было бы о чем жалеть!), но не найдя Масонского Зала, весьма опечалился, и на глаза мои навернулись слезы. Серега Пашков увидел, как мне грустно, и начал утешать:
- Да брось ты, Леха! Если б Митте увидел, во что эти кексы превратили Цех, он бы первым схватил топор, и почесал на погром!
- Да не, все правильно… Только Зал очень жалко – такие воспоминания были о нем. Как сидели там, курили, песни пели, мантры читали, о Боге разговаривали… Нехорошо получилось – с Залом-то… Вот уже никогда я не лягу на свои нары. Не увижу дощатый потолок…

Серега ничего не сказал. Ему было так же грустно теперь, как и мне – еще немного, и мы бы тут прямо и разревелись.
- Пойдем на Рыкун. – предложил я.

…Мы долго ходили по Лесу. Разговаривали о всяких пустяках. И нам было уже не так грустно, потому что мы жили, и вроде бы не бессмысленно. Не бессмысленно хотя бы потому, что ходили и разговаривали. Мы ушли далеко в Корбо – туда, где редко можно встретить людей, где тропы заросли травами, и все пропитано какой-то непонятной одухотворенной древностью.

Я тогда вывел потрясающую сентенцию: «Я прогуливаюсь, следовательно – я существую». Она впоследствие много раз утешала и успокаивала меня…

- А ты веришь в Куда? – спросил меня Серега.
- Верю. – честно ответил я.
- Знаешь, я тоже немножко верю… То есть, когда на селе, то вроде, как и не очень верится, а в Лесу вот боязно иногда… И не знаешь, почему…
- А я чего сейчас подумал. Вот этот Куд уже тысячу лет здесь живет, правильно?
- Ну, если правду говорят о нем, тогда наверное тысячу.
- И он же все видит – что в деревне творится, так?
- Видит, наверное. Он же Куд.
- И он думает каждый раз – вот сейчас люди что-то хорошее придумали, может у них чего-нибудь хорошее и выйдет… И я вернусь, думает, к людям…
- Ага – я бы так и думал.
- А люди потом озвереют, нажрутся, и настанет их светлым мечтам полный пицезд…
- Точно, Леха…
- И Куд плачет у себя в Лесу, и думает – когда же я смогу вернуться к людям, сколько ж мне еще здесь ныкаться…
Тут Серега задумался, а потом изрек.
- А ничего не выйдет, Леха. Он вечно будет жить в этом Лесу…
- Думаешь?
- Ага… Потому что люди все уроды и сволочи, и ничего хорошего они никогда не сделают. Вот и весь сказ.

Тут нам опять сделалось погано, и мы стали пить пиво, чтобы было не так погано. И некоторое время спустя стали хмельные. А хмель навел на нас веселье. Помнится, я что-то говорил о мопедах, но, кажется, не совсем приличное. А Серега тихо и смущенно гоготал. Жаль, это быстро закончилось… Такое всегда быстро кончается, а после печаль гложет человека с новой силой.


***

А несколько дней спустя я увидел Вовку Рейхера и Вовку Федорова. Они сидели на дровах, и тоже пили пиво. Причем Вовка Рейхер улыбался Вовке Федорову своим чудовищным оскалом, а тот обнимал его, как родного брата. Мне тогда почему-то очень не захотелось с ними разговаривать, я развернулся, и пошел в обход. И не в том дело даже, будто винил их в чем-то… Хотя, если разобраться, в чем-то они были виноваты. Безусловно, были.


***

…Говорят, в день погрома каменщики не сопротивлялись. Теодор Полид, бывший хранителем регалий, еще накануне вынес их из Цеха, а утром пришел в Зал пораньше, и втолковал прочим, что песенка масонства спета, что каждый теперь сам за себя. Ему внимали. Еще Теодор сказал, что надо бы пойти к сознательным анархистам, да оформить нечто вроде «безоговорочной капитуляции» – ибо ни к чему в селе междоусобица.

В принципе, так оно и было сделано. Цех в ту пору насчитывал 11 человек. Когда анархисты собирались у магазина в погром, появились неожиданно 8 из них, во главе с самим Теодором. Поговорили. После чего Вовка Рейхер констатировал: «Ну все, ребята – осталось теперь только Зал подпалить…»

В Зале никого не было. Последние каменщики разбежались, прихватив деньги, но бросив канцелярию и все цеховое имущество. Большая часть этого всего сгорела вместе с помещением. Гашпарик в ту ночь заперся в сарае, его обложили и до самого рассвета потешались, осыпая угрозами и оскорблениями, не без удовольствия слушали, как тот отливает в оцинкованный таз каждые 20 минут.

Теодор Полид покинул вскоре деревню, чтобы никогда уже не вернуться обратно. Регалии он отнес в дом Транквила де Мэтра, его сестре Аньке, и сказал напоследок: «Митте основал наше славное франкмасонство – пусть это барахло и лежит в его избе…»

Уезжая, я забрал регалии. Анька вынесла из сарая рогожный куль, где лежали стальная булава, можжевеловая дубинка, медная цепь, охотничий нож с костяной рукоятью, готовальня и чернильница, а сверх того еще старинная книга, 1899 года издания, «Мораль Эпикура и Происхождение идеи времени», на которой мы давали присягу, и по которой изучали греческий язык…


P.S.: Ребят, я дико извиняюсь, что так долго вола крутил - ну, реально зашился... :( - а работа, это ж святое ;)

Дэнни
29.01.2007, 18:37
Мне нужно было убить пару часов, ибо было уже 6 утра, а выходить в 8. То есть спать мне было крайне не рекомендовано (не встал бы, а если бы и встал, то с такой головной болью, что вешайся). И я вспомнил, что скопировал Лехины рассказики на свою машину. Принялся их читать – два часа пролетели как две минуты. Они настолько качественно написаны, что оторваться нет шансов. Особенно отмечу про «Гашпарика», «Ящериц» и «Демон алкоголь» - тема мне близка, как не когда…
Отличные очерки о своей жизни, имеющий философский контекст, поучительный. Снимаю шляпу (кепи) перед тобой, Леш, очень понравилось и жду следующих текстов… ;)

А. Теофраст
30.01.2007, 10:10
Дэнни, спасибо огромное ;) - от тебя вдвойне приятно отзыв получить, ибо и я твои работы ценю. Вот нащет нового - тут даже не знаю, как соберусь это довести до ума - :yoga: - обещать не стану в скором времени выложить, но сто пудов когда-нибудь еще да подкину :)

А. Теофраст
07.03.2007, 13:42
Сон Каменщика.

Каменщик засыпал долго и тревожно. Мучила духота, и сон никак не приходил в голову. Когда же усталость, наконец, поборола дискомфорт, сознание его отторгло реальность. Некоторое время мрачный бесформенный бред клубился в мозгу, но вскоре ему на смену пришла картина иной, вымышленной, реальности.

Было ощущение бытия, но что-то подсказывало: это не бытие, а лишь подобие оного. Ибо, если это действительно бытие, лучше уж, наверное, вовсе тогда умереть – настолько при этом глухи чувства всего окружающего. И ощущая солнечный свет, речной ветер, запах растений, голоса птиц, и другие звуки обезлюдевшей сельской окраины, Каменщик одновременно имел ощущение погруженности в глухую, непроницаемую, словно бы ватную, оболочку.

Первое впечатление, выделенное им из этого грубо сработанного подобия мира, был голос. Кто-то звал его по имени. Сначала Каменщик не понял, откуда голос доносится, и потому продолжал стоять на месте, но он уже знал, что скоро поймет это, и готов был идти на голос.

Он чувствовал все с трудом, но сознание оставалось ясным, и он мог строить алгоритмы и проводить анализы так же хорошо, как и в бодрствование. Ему пришла в голову странная мысль, будто бы, случись это все в обыденной жизни, он ощутил бы неминуемо жесточайшую тоску, и еще непреодолимое желание каяться в каком-то ужасном проступке, в собственном преступлении. Почему? Ведь этот голос был незнаком ему. И даже если так – он никогда не причинял никому подобного зла. Он не имел вины перед людьми – живыми или мертвыми – такой вины, которая подвигла бы его на все это.

А голос не умолкал. И вот стало ясно – его звали с реки. И Каменщик, сохраняя внешнее спокойствие, нарушенное только легкой омраченностью, не особо спеша, направился к реке, к деревянному спуску, сооруженному им когда-то, очень давно, собственными руками.

Путь казался долгим, хотя до реки было вовсе не далеко. Тогда – очень давно – он проделывал этот путь, не замечая его, проскакивал за неполную минуту. Теперь же время текло как-то по-иному. Изменился какой-то неведомый параметр этого времени, и путь сделался бесконечным для Каменщика.

Мимо проплывали предметы – знакомые, но уже почти забытые. Вот поленница, рядом – штабель плохо оструганных досок, трава усеяна опилками и кусками коры. Дальше – забор, за ним – еще поленницы. Дальше – картофельные поля. Вот изящный ажурный куст шиповника. Вот большое семейство крапивы, колышущее жгучими лапками листов в порывах несильного дуновения. Вот пышная бузина, крупный желтый короб гаража, и снова заборы…

Господи! Что же случилось?! Если бы время тянулось не так медленно… И если бы знать… Если бы каким-нибудь чудом вспомнить – кому принадлежит голос?.. Или хотя бы знать, точно и уверенно знать, что человек будет там, и что можно дойти до этого человека, и прояснить, наконец, причину всего этого немыслимого, неправдоподобного происшествия…

Может быть, попытаться по голосу определить – каков этот человек? И тогда вспомнить – кто он? Может быть, здесь выход?..

Голос принадлежал не взрослому человеку. Это был голос ребенка, девочки лет 12. Здесь анализ вдруг остановился, и результатом его стало имя – Аня. Вот и все.

Но что за Аня? В этом селе практически половина женского населения носила такое имя. Невозможно вспомнить – что это за Аня?.. Та ли это Аня, которая жила за огородом, напротив Вовки Федорова? Может, нет? Может, другая Аня – сестра Митьки Тухтина? Нет, не она… Или это Пешина Аня? Или Аня из Черемух?..

Тоже нет. Невозможно было вспомнить, что это за Аня. Оставалось только дойти до реки, и там понять – в чем же, собственно, дело? Что это за театр тут происходит, и что же это за страшная память такая? Память о том, чего никогда в жизни не совершал, но в чем виноват, и что достойно осуждения?!..

Каменщик пересек, наконец, иссохшую, пыльную береговую дорогу. На миг замер перед ступенями спуска. И хотя с той поры, как он их сколотил, ступени весьма обветшали, теперь они выглядели свежими – только-только из-под топора.

Вперед же! Вперед!.. Необходимо положить этому конец! Как же это, однако, непонятно, страшно, и горестно… Если бы только сейчас, наконец, узнать все – наверное, тогда можно было б об этом судить. А рассудив, понять – что же это такое?.. Иначе кажется, будто вина огромна, и никак невозможно простить себя. Это более непонятно, чем страшно. И это более горестно, чем непонятно…

Ступени скрипнули под его сапогами, и Каменщик сошел на сухой речной песок. До воды оставалось чуть более двух метров. Каменщик не стал всматриваться в эту беспредельную темно-индиговую ленту – неспешную, и в то же время неумолимую, неотвратимую, пронизанную непередаваемой титанической мощью. Не стал, хотя последние недели он буквально грезил рекой наяву…

Каменщик искал глазами Ее… Голос раздавался из-под ольхи, нависшей над берегом невысокими, но пышными, сине-зелеными кронами. Однако под ольхой никого не было. Никого…

- Аня!.. – позвал Каменщик.
Голос продолжал звучать. Она его не услышала. Он тоже был невидим для Нее, да к тому же еще и неслышим.
- Аня-а-а!.. – закричал Каменщик, как только мог громко, хотя и понимал всю тщету этого крика.
Ничего не изменилось.

- Не кричи. – раздался вдруг еще один голос за спиной.
Другой голос. Каменщик обернулся. Там, над берегом, стоял незнакомый ему человек. Не молодой и не старый, в простой неброской одежде, без головного убора.

- Она не услышит. Не кричи напрасно.
- Кто Она?
- Аня.
- Какая Аня?
- Может быть та, что жила за огородом, напротив Вовки Федорова. Может, сестра Митьки Тухтина. Или Пешина Аня. Или Аня из Черемух. Какая тебе разница теперь? Ты все равно ничего не изменишь.

Каменщик открыл было рот, чтобы спросить что-то важное, но не смог выразить этого словами.
- Ты хочешь узнать. – сказал человек. – Что ты сделал Ей, и в чем ты виноват?
Каменщик молча кивнул.
- «…Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор, так бесстыдно и нагло обокравший кого-то…» Это Есенин. Ты ведь вспомнил сейчас, некоторое время назад, эти строки?
- Вспомнил.
- Ты ничего Ей не сделал, по существу. Абсолютно ничего. И в то же время, ты виноват. Я не скажу тебе, в чем заключается твоя вина. Но когда ты проснешься, ты все вспомнишь. И все поймешь. И твое настоящее горе тогда покажется тебе глупостью. Надеюсь, я хоть немного обнадежил тебя?

- Кто ты такой? – спросил Каменщик.
- Ты пока не знаешь меня. Мой ответ ничего не даст тебе, кроме напрасного страха или глупого удивления. Поэтому, давай говорить как сейчас, это будет лучше для нас обоих.
- Давай говорить. – Каменщик пожал плечами. – Скажи мне, почему я не вижу людей?
- Здесь нет людей.
- А я?
- Ты спишь.
- А ты?
Человек улыбнулся.
- Давай лучше о другом говорить. Я тебе вообще многого сказать не могу. Не способен. Так что давай лучше сразу скажу, что могу.
- Ну, давай уж. Скажи.
- Тебе плохо здесь?
- Мне хорошо здесь. Только здесь, и нигде более.
- Но ты же плачешь. И твое сердце разрывается от горя.
Каменщик понял, что он действительно плачет, и что горе его беспредельно.
- Почему так? – спросил он с надеждой. – Почему я всегда стремлюсь попасть сюда, а попав, обязательно чего-то ищу, и никак не могу найти? Может, хоть ты скажешь мне, что же это я должен найти, чтобы наконец успокоиться?
- Не знаю. Ты ищешь слишком многое. И многое из этого ты, наверное, даже смог бы найти. Но успокоиться? Вот в этом я совсем не уверен.
- И что же?
- Ничего. Я не человек. По счастью, или к сожалению – трудно сказать. Но так уж оно есть. Поэтому я и не знаю, чего вы все ищете.
- А ты нашел то, что искал?
- Я перестал искать. И только.
- И ты счастлив?
- Люди бывают счастливы. Им это свойственно.
- А мне что делать?
- Ты сам поймешь это когда-нибудь. Если я скажу тебе это сейчас, ты мне все равно не поверишь. И будешь противиться этому. Возможно очень и очень долгое время. А когда смиришься, станет уже слишком поздно. А если я не скажу, ты сам это поймешь. Я надеюсь, очень скоро поймешь…

…Сон кончился постепенно. И в то же время катастрофически быстро. Каменщик открыл глаза. С трудом сел на кровати. Была еще глубокая ночь. Хотелось пить. Он встал, прошел по сумрачным комнатам и коридорам на кухню, зажег газ, не включая лампы, налил себе холодного чая, и быстро, за пару секунд, опорожнил большой стеклянный стакан.

За окном простирался унылый, ущербный городской пейзаж. Квадратные панели хрущоб, голые ветви и провода, неяркие фонари и фиолетово-черное небо.

Каменщик вспомнил свой сон. Его лицо оставалось по-прежнему спокойным, но по изъеденной рубцами щеке прокатилась вдруг небольшая слеза. Каменщик налил себе еще стакан чая, так же быстро выпил, и тяжело вздохнул. Слезы уже не было. Он и не заметил ее. Он и не знал, что она была. Хотя, вероятно, догадывался.


П.С.: Текст рихтовал бегло - возможно, сыро кусками :( - за то миль пардон :yoga:

Дэнни
12.03.2007, 03:55
Страна прилива? Призраки… Я понял про что ты. Не возвращайся в прошлое. Оно искусственное.

А. Теофраст
12.03.2007, 11:58
Не возвращайся в прошлое. Оно искусственное.

Дэнни, спасибо огромное за отзыв ;)

На самом деле именно это я и хотел показать :yoga:

Как там у Гребня? "Мы движемся вниз по лестнице, ведущей вниз..." Я слишком долго туда двигался, но, по счастью, понял это не слишком поздно :happy:

Рассказ в общем-то тоже про меня (скрывать не буду) - но в гораздо меньшей степени, чем предыдущие. Скорее это о многих людях. Некоторые еще не поняли. Еще не поверили. Может, хоть кого-то оно заставит задуматься... :huh:

capricorn
21.05.2007, 21:23
Мне нравится. Люблю реальные истории. Редко читаю длинные посты, но эти дочитал до конца.

P. S.: Почему нет нового? Нет вдохновения? Или все силы уходят на порно-сценарии =)

А. Теофраст
21.05.2007, 21:38
Спасибо, capricorn :happy:

Действительно сил нету писать - увы...

Порносценарии позволяют отвлечься от постоянных мозговых спазмов - а что поделаешь? Голова набита умной информацией. После напрягов с таким делом хочется отдохнуть легко и непринужденно. Здесь не до мемуаров - каюсь, конечно... :oops:

Вот и пишем ХХ-нуху - мозг не греется и телу приятно :yahoo:

Ну ничего - у меня что-то наподобие отпуска или загула самообразовалось - наверное, подковыряю пару стареньких черновиков ;)

capricorn
21.05.2007, 21:43
Ты только не пиши ради того, чтобы только написать (по заявкам трудящихся), а то обязательно дрянь получается =)

А. Теофраст
21.05.2007, 21:56
Вот это верно а приори ;)

Впрочем те вещи я уже давно задумал и зачал - просто не было времени на техническую проработку. Щас вот на днях подверчу децл - авось, дело выйдет :)

А. Теофраст
11.06.2007, 19:32
Послание к Волосянам

«Волосатые Волосяне! Волосите ваших волосят,
покуда волосы ваши волосеют,
и да волосится ваша волосня!..»


…Странная фраза, не правда ли? Смешная? Глупая? – Безусловно! Однако за ней стоят три вещи: беда, прозрение, и обретение великого счастья. Того самого, к которому стремятся многие, но немногие достигают его.

«Послания к Волосянам», разумеется, не существует. Это даже не апокриф – это экспромт. По сути своей – шутка. Но шутка гения. Глупые слова, сказанные великим волшебником Подлунного Мира, переросли в нечто большее, и для некоторых людей встали в один ряд с мировыми истинами – мудрыми, серьезными, фундаментальными, непреложными.

Смотрите: человек идет по тропке, и на его башмаках, безбилетными пассажирами, странствуют семена растений. Человек не ставит целью перенести их в иное место, однако приносит, и семена эти, падая и прорастая среди отдаленных полей, оборачиваются для тех краев чудесными, невиданными доселе цветами и травами.

Человек – великий волшебник природы. Он способен совершать невообразимые чудеса, и есть люди, которые знают об этом, и делают это. И на фоне других людей, несознательных и озадаченных, они – величайшие волшебники…

***
Слёжка происходила после байны. Фармасоны пришли довольные, чистые и румяные. Сегодня Митте должен был читать «субботний боян» – торжественный род напутствия, или проповеди. Фармасоны разлеглись по нарам, по рукам пошли всякие вкусности и интересности. Запрыгал, тая на глазах, кулек с изюмом. Забулькала банка с неизвестным, почти безалкогольным, напитком изумрудно-зеленого цвета. Показались поджаристые калитки и залитая мультиколорным сиропом воздушная кукуруза. Заблестели ножаки, дуры, и стальные хреновины. Зазвенели мелкие монеты прежних лет и разнокалиберные изящные цепочки. Застучали массивные убойные шарикоподшипники.

Митте заскочил в Масонский Зал на удивление краснорожий, от него за версту несло дегтярным мыльцом. Он улыбался от уха и до уха.
- Трепещите, халдеи!.. – поднял он гычу на нас, и грохнулся спиной о центральный стол, уперев ноги в стену и уставившись в потолок, что было в его обыкновении.

Зная об этой привычке, на стол ничего не ложили. Там лишь работали по нужде, и резались в «тыщу» – также, при случае. Все, что обычно в пристойных заведениях кладется на стол, в Масонском Зале ложилось в подсобные ящики, или убиралось под нары.

Митте в те годы был героем села и властителем наших дум. Он доказал человечеству, что мрак и дикая анархия – не предел свободы, что за ними открываются новые горизонты, и теперь вел нас туда, на просторы непознанного. Под его руководством славное деревенское фармасонство уверенно шагало к построению общества нового типа. К сожалению, никто – даже сам Митте – не имел пока четких представлений об этом загадочном обществе. Но оно влекло к себе, и этого было, на данном этапе, вполне достаточно.

- Трепещите, халдеи!.. – повторил Митте, спокойнее, добрее, и самоувереннее. – Чую, настроение есть к вербальной диспутивной философии? Значится, сегодня будем др…ть мозги!
- Давай др…ть! – басанул с дальних нар Серега Пашков.
- Подр…чим, братцы! – загудели фармасоны.
- Я сегодня думал об одной вещи, братцы! – продолжил Митте. – Что есть слово? Кто мне определит оное понятие?
- Слово – это кусок речи, обладающий смыслом, боевая единица в речевой армии! – отчеканил Теодор Полид.
- Молоток, Федя! А теперь скажите, кто-нибудь, что в слове сильно, и что слабо?!
- Поймет его не каждый! – продолжал Теодор. – А если правильно понять, то слабых сторон в нем и нет. Очень сильная штука – слово. Это правильно, что его люди придумали.
- Та-ак… Поймет, значит, не каждый… То есть, если я говорю по-французски, а Федя – по-русски, тогда мы друг друга не поймем?
- Это, если я французского не знаю! – злорадно огрызнулся Теодор.
- Ж…у рву! – бросил ему Митте.
- Оно и видно… – вздохнул с ядовитой ухмылкой Гашпарик.
Теодор смотрел на Митте непонимающим, но в то же время хитрым взглядом.
- Не понял?! – Митте теперь вовсю ухмылялся. – Ж’е пур ву!
Он проговорил это с сильным французским акцентом, чтобы все поняли. Масонский Зал расхохотался.
- Ты не понял меня вовсе не потому, что не знал французского, а потому что знал русский. – многозначительно заметил Митте.
Фармасоны столь же многозначительно переглянулись.
- В истинных словах сокрыт ложный смысл. – Митте сел на столешнице, и рассказал нам притчу.

Притча о Книге и Топоре

В деревне Чегла жил и проповедовал великий пророк, по имени Вася. Он точно знал истину, и объяснял ее людям в доступной форме. Люди слушали Васю, и, в основном, понимали его откровения. Понять было несложно, ибо истина – на то и является истиной, чтобы не противоречить здравому смыслу. Когда же Вася умер, жители Чеглы решили записать его слова в большую Книгу, чтобы сохранить Васины откровения для потомков. И точно, почти досконально, записали туда все его речи и слова, которые помнили достаточно хорошо.

Спустя какое-то время жители Чеглы решили обратить в свою веру жителей Вахны, и вскоре, по большей части правдой, но также и неправдой, обратили их в свою веру, и сделали почитателями Васи и его Книги.

А надо сказать, что жители Чеглы, расположенной в верховьях, как более культурные, называли Книгу старинным словом Кирь. Жители Вахны же, как более цивилизованные, перешедшие с литературного языка на сленг, и забывшие культуру предков, словом «кирь» именовали топор.

Шло время – годы, века, и даже целые тысячелетия. Промелькнул ряд социальных катаклизмов: голодных бунтов, монголо-татарских нашествий и религиозных войн. Язык местного населения радикальным образом изменился. В частности, слово «кирь» исчезло из разговорной речи, и применялось, в основном, как термин духовный, теологический. А небезызвестную книгу многие поколения писарей значительно исказили, переводя коряво, не следуя порою контексту.

И в один прекрасный день некий житель Вахны, перечитывая Книгу, и комментарии к ней, изумился ряду явных неточностей. Он задался целью разобраться в этом явлении, старательно изучил старый язык, и затем прочитал Книгу в оригинале. Одна фраза просто потрясла его: «Кирем, да несите вы свою веру язычникам!..»

«Ого! Да ведь Вася призывал своих приверженцев к разбою! К грабежу! К насилию!» А дальше было долгое расследование, в ходе которого жители Вахны совершенно разгромили учение Васи, и доказали научным путем, что Чегла той эпохи была не средоточием мудрости, но вертепом разбойников, и что не знанием, а топором несли они в окрестные земли свою темную волю.

В итоге, в Вахне, а в скором времени и в Чегле, состоялось торжественное сожжение Книги и предание проклятию Васиного учения. И великая истина оказалась попрана невеждами…

***
И тогда, и даже сейчас, кажется мне порою, будто мы с Митте имели значительное сходство, благодаря чему и сдружились. На самом деле это не так. Вовка Федоров – тот действительно походил на меня: и внешним обликом, и отчасти характером. Впрочем, Вовка проявил себя куда более «безбашенным» и «отмороженным» во всех аспектах жизни и на всех поприщах, и агрессия его не знала никакой меры – он извергал ее, не глядя и не разбирая, на всех окружающих: друзей и врагов… Те же общие черты, что есть у нас с Митте, приобрел я, по большей части, в процессе общения с ним. Изначально мы были абсолютно различными и совершенно непохожими.

И еще одно кажется удивительным: откуда у этого человека возникла его сверхъестественная тяга к постижению истины и созидательному труду на благо других людей, если жизнь Митте ничем не обидела? Сам – став инвалидом и потеряв многие возможности, доступные ранее – я действительно увидел в этом большой интерес – но Митте же не был инвалидом! Почему он – обладая возможностью совершать все то, чем занимаются «продвинутые» джентльмены, и прочих разрядов представители сельской анархии, предпочел этому странное и никому до него не известное дело – фармасонство?! Наверное, в нем пребывала та самая сознательность – признак человека выдающегося, проявления которой открывают прямую торную дорогу наверх и ко всем горизонтам вообще. Только сознательный человек возвысится в глазах прочих над прочими. Несознательному удел – среди неумных и недальновидных…

А. Теофраст
11.06.2007, 19:34
***
О разного рода опытах и научных изысканиях Митте я здесь рассказывать не буду – для этого подойдет иное повествование. Но о его философии постараюсь рассказать подробно. Митте был пантеистом, но при этом не выходил за рамки православного христианского исповедания. Оно было ему священным и необременительным. Он знал, что есть много равнозначных путей, но он выбрал свой путь, и не хотел отступать от него.

Митте более всего ценил свободу личности. Рабство – есть худшее зло на земле. Нужно бороться с рабством во всех его проявлениях. Не позволять сделать себя рабом, и сокрушать каждого поработителя на своем пути, избавляя от него себя и всю прочую землю. Ложь – еще одно страшное зло. Ложь – это ужасающий грех, равного которому по значимости и тяжести не существует. Никогда нельзя лгать и покровительствовать лжецам. При этом не следует забывать, что заблуждение, которое человек полагает правдой – не есть ложь. Это его невежество. С невеждами нельзя бороться. Их необходимо просвещать.

Если рабство и ложь объединяются, на свет появляется государство. Государство иначе называют «фашизмом», зачастую ошибочно разделяя эти два понятия. Государство – симбиоз рабства и лжи. Страшнее государства не существует ничего. Государство – это Ваал, пожирающий многие человеческие жизни. Государство должно быть уничтожено и забыто, чтобы мир и спокойствие воцарились на земле. Следует помнить, однако, что государство – это не страна, и не люди. Это жуткий призрак, обитающий в их головах. Этот призрак заставляет людей причинять зло себе подобным без выгоды, во имя вымышленной вредоносной идеи. Сокрушив призрака в голове миллионов – анархия сокрушит государство. Анархия же не есть хаос и беспредел. Беспредел, по своей сути – то же самое государство (рабство, основанное на страхе, и ложь, основанная на стереотипах). Истинная анархия – это не более чем отсутствие рабства и лжи…

Митте очень доходчиво и толково объяснял свои идеи каждому, кто просил его об этом. У него был великий дар от Бога – разговаривать с разными людьми. Пожалуй, больше всего стремился приобщиться к тайнам его мудрости ваш покорный слуга. Другие, по большей части, имели какие-то свои взгляды и убеждения – хоть немного, но отличные от взглядов Митте. Я же не имел в ту пору вообще никаких. Я был прост и наивен, как малое дитя – поэтому влияние Митте на формирование моей личности было непередаваемо огромным. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что Митте сделал меня из ничего – иными словами, он собственными руками построил меня: как личность, и даже просто как человека…

***
Митте, всегда и везде, оставался совершенно спокоен. Его ничто, по большому счету, глубоко не уязвляло, почти что и не затрагивало. Его гнев и возмущение были, как правило, показными – они были предназначены исключительно для поддержания компании. Митте абсолютно не был подвержен панике, продолжая исполнять свои прямые обязанности и делать намеченные дела в самых экстремальных ситуациях. Он практически ничего не боялся – либо понимал тщетность своих страхов, либо знал способ борьбы с их первопричиной, либо просто смирялся с неизбежным без особого сожаления. Но у данного свойства была и другая сторона – довольно странная и пугающая. Например, точно так же – без малейшего чувства и проявления эмоций, сохраняя невозмутимое, чуточку апатичное, украшенное милой и дружелюбной улыбкой лицо – Митте жестоко избивал людей (правда, физическую силу он применял лишь при наличии соответствующего, хотя и не всегда веского, повода). Пожалуй, именно эта его улыбка пугала более всего неприятелей. И еще более жутко выглядели его изощренные издевательства над поверженными противниками – с тем же самым спокойствием, и с той же самой добрейшей улыбочкой на лице. Митте – вероятнее всего – не знал, что такое жалость. Ему не дано было этого чувства, как и некоторых других. Можно также отметить, что зачастую он бывал довольно требователен к людям. Его нисколько не трогали чужие слабости – те, кто не хотел или не мог равняться на него, никогда не становились его близкими товарищами…

Часто вспоминаются мне песни, которые пел Митте. Самые разные песни. Отличительной чертой исполнения было – опять же – небывалое, чуточку позитивное, но в то же время нейтральное, спокойствие. Песня «Все идет по плану…» Егора Летова звучала в его устах как нельзя более мрачно и ошеломительно – он пел ее безо всяких заморочек и пафоса, как будто бы напевал между делом что-то безобидное и пустяковое, но пел с заметно глубоким пониманием страшного смысла. Другая вещь крайне трогала душу, по причине изрядной трогательности и душевности. Если Митте бывал печален, то заводил заунывным басовитым голосом: «Мо-огя мя-ятла в ля-ясу ро-осла… О-она бы-ыла вя-ятлогю…» Так до сих пор и не знаю эту песню полностью, хотя о происхождении ее вскоре уже разузнал. Это был «саундтрек» к одной из советских кинопритч полусказочного характера.

***
А теперь я расскажу о «Послании к Волосянам» – ибо история эта весьма интересна и даже, скорее всего, поучительна. В начале осени какого-то далекого года (был конец 90-х, точнее я не скажу) мы с Митте лежали у него на чердаке. Слушали предвещающий холода печальный ветер. Вокруг было сено – мы крутили и мяли его в руках, изредка вздыхали или что-то насвистывали.

- А вот интересно, в Багдаде сейчас тепло? – спросил я.
- Не знаю… – протянул Митте. – Ну-у… Потеплее, чем у нас, думаю…
- И мне так кажется…
- Сегодня уже неделя, как осень…
- Да… Надо будет при случае сгонять к мостам… Пожечь там костерчик… Пожрать чего-нибудь…
- Давай колбасы возьмем, сыру… Хлеба… А картошку где-нибудь по дороге списяем…
- Ага… И бобов еще списяем… Напекем картошку с бобами… Пожрем там… На косе…
- Стопудей…

Полежали еще какое-то количество минут – сделалось скучновато.
- Митте, расскажи про Багдад!..
- Господи Иисусе!.. Ну чего ты, не слышал ни разу штолле?!..
- Да пофигу… Расскажи еще…
- Ну слушай… Багдад персы построили, не помню в каком году. Там был уже халдейский город Вавилон. Если по-настоящему – он Баб-эл-Лам назывался, то есть «Врата Бога». И стоял Вавилон на Евфрате. А персы построили Багдад на Тигре – там совсем недалеко на самом деле, реки в этом месте сближаются. И назвали его Бах-Дад, то есть «Богом Данный». Потом город большой стал – а Вавилон совсем обезлюдел. Оттуда народ в Багдад уходил, сейчас от Вавилона одни развалины остались. По-гречески Багдад назывался Ктесифон. Это была столица Эраншахра – Персидского Царства. Где-то в 7-м, то ли 8-м веке Багдад захватили арабы. Они были халдеям близкие родичи, как нам – карелы, но городов раньше не строили, а жили кочевой жизнью. Потом пророк Махмуд научил их разным наукам, и арабы тоже начали города строить. Багдад они вначале разрушили, а после восстановили. И сделали его своей новой столицей, вместо Медины. В Багдаде жил Аббас-Халиф – Верховный Правитель арабов и всех мусульман. Первые Халифы были кореша и свойственники пророка Махмуда, а после уже их кореша и свойственники делались Халифами… В Багдаде было много всякого рода волшебников и чародеев. У арабов вообще много волшебников было. Самые из них могущественные – некроманты Магриба. Страной Магриб управлял злой волшебник Аль-Мансур, которого неверные называли Альманзором. Он воевал и с Египтом, и с Испанией, а правил не одно столетие. Когда франки захватили Кордову – столицу Испанского Халифата – Аль-Мансур изгнал их из страны, но власть над Кордовой не вернул законному Омей-Халифу, а передал в руки мавров – африканских разбойников, которые служили ему верой и правдой. Про египетских-то волшебников знают все – они были первыми алхимиками. Они же написали и «Книгу Мертвых». В общем-то, вся европейская магия и алхимия, которые до наших времен дожили – все это пришло в Европу из Египта. А собственные традиции позабыли – и друидов, и прочее…
- А что прочее?
- Не знаю… Были ведь, наверное, и кроме друидов волшебники в Европе… Сейчас уже никто не помнит… У нас вот были кудесники, волхвы и другие… Их тоже забывают, но помнят еще худо-бедно. А в Европе все это начисто сгинуло. Католичество убило национальные традиции Европы… Научный факт…
- Ч-черт… И что им, этим католикам, сделали волшебники?..
- Не знаю… Может, не давали откат Папе Римскому…
- Вполне возможно… Слушай… У тебя Евангелие при себе?..
- Тут оно… Всегда с собой ношу – Евангелие и Псалтырь…
- Прочитай что-нибудь умное, а?..
- Что?..
- Ну… Послание какое-нибудь… А ты наизусть помнишь чего?..
- Что-то помню… Ну давай, чего наизусть прочесть?..
Митте чуть заметно ухмыльнулся.
- Давай «Послание к Колоссянам» – предложил я.
Митте ухмыльнулся заметнее. И злораднее.
- Послание к Волосянам… – начал он. – Волосатые Волосяне! Волосите ваших волосят, покуда волосы ваши волосеют, и да волосится ваша волосня!..
Он так и не договорил, разразившись радостным, но несколько вялым хохотом.
- Митте, секи!.. Походу, ты сейчас богохульствие изрек!..
- Нифига!.. Это не богохульствие!..
- Почему?..
- Ну вот сам погляди – кому хуже стало от этих слов? Да никому. Нам только лутче – мы посмеялись. Господу как до радуги это все – я никакой мысли злой, или худой, не имел в разуме, когда сие говорил. Он не обидится. Кому тогда обида? Ханжам каким-нибудь? Так они не слышали. А если слышали – так им и надо, нечего нас тут подслушивать. Мы отдыхаем культурно. И вас тут не ждали, товарищи ханжи…
Митте уже обращался к гипотетическим соглядатаям.
- Нех… слушать нас, му…бы!.. Идите, сосите тракторный палец, онанизмища!.. Фак офф!.. И нее…т раздельно!..
Мы с Митте долго и радостно хохотали вместе…

А. Теофраст
11.06.2007, 19:35
***
Слова… Слова… Сколько страданий от вас, лукавые механизмы языков человеческих!.. Поистине страшной и тяжелой бедой было Вавилонское Столпотворение!.. Да если бы и на одном языке говорили мы все – дети Адама – все равно не поняли бы друг друга!.. Каждый из нас понимает, что есть лопата, и что есть топор, что есть изба, и что есть колодец, что есть поле, и что есть лес. Ибо мы видим это. И почти всегда, говоря о лопате, о колодце, или о полях, мы можем рассчитывать на понимание… А как же говорить о незримых, непознанных вещах?!.. Как объяснить, например, другому человеку, что есть Бог?!.. Если разные люди вкладывают различные значения в одно это слово!..

Как несовершенны языки людей!.. Как мало пригодны они для понимания, если даже говорящие на одном наречии, не способны понять друг друга!.. И как часто мы обвиняем друг друга во лжи – страшном из грехов! – только лишь потому, что не видим истинного смысла в словах собеседника, не можем постичь этот смысл!..

***
История закончена. Однако, она имеет продолжение – как и многие другие, рассказанные мною ранее, или еще не рассказанные, или даже не произошедшие пока – со мной или с кем-то другим, что, впрочем, неважно по существу. События, происходящие с каждым из нас, всегда имеют продолжение и последствия. Наверное, кому-то было бы интересно узнать, что случилось с Гашпариком после того невеселого развода – на Свири и в Страшном Доме. Но я умолчал. Не потому даже, что это скучно, безынтересно и глупо, а просто, потому что это уже совсем другая история.

Иначе обстояло дело с Митте – и будь он просто литературным персонажем, я, вероятно, продолжил бы свое повествование. Но он живой и здравствующий человек, перед которым я имею определенные обязательства. А потому здесь мой рассказ должен завершиться. И все что я вправе позволить себе – это несколько слов.

Митте вскорости суждено было пережить страшное горе. Он не вышел из этой переделки целым и невредимым – удар пришелся на душу его, и та, смятая и растерзанная, так и не сделалась прежней. Но Митте нашел в себе силы подняться на ноги и продолжить свой путь. А большинство людей, знакомых мне, никогда не оправились бы после такого удара. И не смогли бы вернуться к полноценной жизни, если вообще смогли бы жить после этого. На стороне Митте была правда. Это правда спасла его.

Я благодарю Бога за то, что он дал мне такого друга. Друга, который не только создал меня из ничего – для настоящей человеческой жизни, но и на собственном примере показал, как именно следует жить…

01.06.07

А. Теофраст
22.11.2007, 20:10
Немного веселых и смешных историй... :sun: - к воспоминаниям никакого отношения не имеют, но тему отдельную создавать не буду, потому что нельзя... :spiteful:

*****


О шахматистах

Один человек любил играть в шахматы с другим человеком. Они ходили друг к другу в гости, раздвигали шахматную доску, вынимали фигуры, и начинали играть в шахматы. Оба получали от этого огромное моральное удовлетворение. Но одному человеку было 17, а другому – 21. И если тому, которому 21, хватало четырех партий, или даже трех, то первый – неукротимый и необузданный шахматист – жаждал многочисленных продолжительных состязаний. Он мог сделать подряд до восемнадцати матов. И его это нисколько не утруждало, а только раззадоривало. И когда тот, которому 21, перестал удовлетворять того, которому 17, тот, которому 17, нашел себе другого шахматиста, которому 19, и они играли в шахматы с утра до вечера, а иногда – сверх того – и всю ночь.

Тот шахматист, которому 21, очень скучал без того, которому 17. Он даже начал играть в шахматы сам с собой, но морального удовлетворения от того не получал – игра в шахматы с самим собой была, по сути своей, физиологична и бездуховна.

Тогда несчастный шахматист пошел к своему бывшему другу, и начал слезно умолять его поиграть с ним в шахматы. Но его бывший друг ответил ему холодным презрением и предложил играть в шахматы с самим собой и далее, пока руки не отвалятся. А тот шахматист, которому 19, возревновал, и разбил о голову того, которому 21, шахматную доску.

И тот, которому 21, пошел домой, и там с горя повесился. Это вам, батеньки, не хухры-мухры – это шахматы…

*****


Таблетка

Один человек ходил по улице поздно вечером, и нашел таблетку. Это была очень странная и необычная таблетка – темно-синего цвета, с буквой «S» на обеих сторонах, а размерами – с юбилейный рубль. Человек никогда не видел таких странных таблеток, поэтому положил ее в карман и пошел домой.

Дома человек испытал сильное искушение съесть таблетку, не выдержал, и скушал ея, запив стаканом воды. Ничего не происходило. Человек успокоился, почитал на ночь Гофмана, и лег спать.

Он проснулся в час ночи, сильно и протяжно испортив воздух. Через минуту человек снова испортил воздух, создав в комнате нездоровую атмосферу, а спустя еще минут пять портил воздух непрерывно, выпуская клубы удушливого темно-зеленого газа. Человек вышел из комнаты в соседнюю, но вскоре и соседняя комната была заражена едкими газами. Человек сделал себе ватно-марлевую повязку, но та оказалась неэффективной в борьбе с антисанитарным задымлением. Дым валил из его задницы, как из трубы, не прекращаясь ни на секунду.

В три часа ночи соседи вызвали службу газа. Приехали монтеры и стали требовать впустить их в помещение. Человек открыл дверь. Монтеры почуяли страшную вонь, увидели, откуда она происходит, грязно выругались, прописали человеку с ноги по-разному, и уехали восвояси.

Тогда человек вышел на балкон и стал дышать чистым уличным воздухом. Но дым шел по-прежнему, и скоро улицу заволокло зеленым туманом. Соседи вызвали пожарников, но пожарники в тот день лежали хорошие, празднуя День Моряка, а кто не лежал, тот ползал раком. И тушить пожар отправили ту же самую службу газа, которую вызывали часом ранее. Монтеры же страшно рассердились, ибо они – как и пожарники – хотели праздновать День Моряка.

Добравшись, наконец, до места происшествия, монтеры обнаружили: задымление имеет ту же самую причину, что и недавнее зловоние. Придя в ярость, они ворвались в квартиру человека и сбросили его с балкона на тротуар, после чего незамедлительно сели в служебную машину и поехали в нумера: веселиться, праздновать День Моряка, и радоваться жизни.

Дым же не прекращался. Человек сильно разбился, и не мог встать. Его окружили панки и прочие антисоциальные элементы, пребывающие в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Элементы ржали, как лошади, показывали на человека грязными немытыми пальцами, а когда жуткая удушливая вонь надоела им, принялись бить человека ногами. Они нанесли ему ряд тяжких телесных повреждений, и убежали в пивную, опасаясь милиции.

В шесть часов утра человек встал с окровавленного тротуара и пошел к себе на квартиру. Дым, как выяснилось, уже не шел из задницы. Человек принял ванну, побрился, и зашел в туалет, чтобы опорожнить мочевой пузырь.

Тут из его мочевого пузыря, вместо мочи, потекла странная иссиня-черная жидкость. Она лилась не переставая, и очень скоро унитаз был заполнен ею до краев.

А потом жидкость и вовсе полилась через край…

*****


П.С.: Воспоминания будут, но сильно потом - щас просто некогда их отцифровывать с бумаги... :yoga:

А. Теофраст
04.12.2007, 12:50
Сказки советской молодежи... :sun:

Ленин и матрос
(революционная сказочка)

У входа в Смольный стоял революционный матрос, и охранял здание. А пускал он только тех, кто давал ему покурить. В тот день ему давали одни окурки, папиросы же не давали вовсе. Революционный матрос тогда разгневался, и решил не пускать никого в Смольный, пока ему не дадут папиросу.
Вот он увидел, как в сторону Смольного шагает маленький лысый человек, направил на него свой штык, и совершенно преградил доступ к парадному входу, при этом всем видом показывая, как ему хочется покурить.
- Пропустите меня на заседание, товарищ матрос! – возмутился человек, но покурить не дал.
- Дяденька! – ответил матрос человеку. – Я вас пропустить никак не могу! Вы мне покурить не даете! Вот вы мне дайте папироску, и я вас тут же пропущу на заседание!
- Да я предсовнарком! – закричал тут же маленький лысый человек.
- Да хоть сам Навуходоносор! Я у каждого беру покурить – здесь порядок такой! Если не дашь мне покурить, так я тебя и не пущу!
- Ах, не пустишь?!
- Угу! А если ты полезешь сейчас на заседание, так я могу и морду набить своими трудовыми мозолистыми руками! А если ты, упорный, не уймешься, так я тебя еще и штыком покалечу!
Маленький лысый человек сделался печален, достал из кармана пакетик и хотел отсыпать матросу хабариков, но матрос возмутился, и принялся угрожать человеку грубой физической расправой.
- Почему это вы буяните, когда я вам даю покурить? – удивился человек.
- А это, дяденька, потому что вы мне хабари отсыпаете, а я хочу покурить папироску!
Человек сделался еще печальнее, но тут из Смольного вышел товарищ Дзержинский.
- Ты, почему это, контра, Ильича не пускаешь? – спросил он у матроса.
- А это потому, Феликс Эдмундович, что он мне покурить не дает!
- Дай ты ему покурить, Владимир Ильич. – обратился товарищ Дзержинский к человеку.
- Сам я не курю. – ответил человек. – Надежда Константиновна вчера подымила, а я собрал окурочки, чтобы в детский дом отнести. Так этот анархист хабарями не берет.
- А что мне все окурки дают? – пожаловался матрос товарищу Дзержинскому. – Сами курят папиросы, а я должен, как последняя шмара, хабари сосать?
Товарищ Дзержинский порылся в кармане, достал гаванскую сигару, и дал ее матросу.
- На! – произнес он с досадой. – Кури!
А надо сказать, что революционный матрос гаванских сигар никогда не курил, и даже не знал, что это такое.
- Что это вы мне даете, Феликс Эдмундович?! Я никогда такого г…а не курил! Вы это сами курите, а я не буду!
Товарищ Дзержинский немного подумал, и сказал, что попросит у товарища Луначарского. Он вернулся только через полчаса.
- Ну что, Феликс Эдмундович? Дал вам папиросу товарищ Луначарский? – поинтересовался с надеждой маленький лысый человек.
- Нет, Владимир Ильич! – ответил товарищ Дзержинский. – Он мне получасовую лекцию прочитал о вреде курения!
Но революционный матрос отнюдь не желал бросить курить, а желал лишь папиросу, и как можно скорее. Доводы товарища Луначарского показались ему неубедительными.
- Я курить не брошу, пока в ящик не сыграю, а про лошадь свою идите другим рассказывайте!
- Ну ладно. – сказал маленький лысый человек. – Пойду, куплю вам папиросу. Нельзя же нарушать революционный порядок…
- А черт с тобой, Владимир Ильич. – согласился, наконец, революционный матрос. – Проходи. Только хабарей отсыпь.

03.10.05

А. Теофраст
06.12.2007, 22:06
Кинотеатр «Брахмапутра»
(народная сказочка)


Жил один хрыч в Коломягах. «А что! – говорит. – Я кина никакого по ящику не вижу?! Говорят, в кинотеатрах всякое порно дают поглядеть за полтинник, схожу я в кинотеатр, отдохну культурно!» Сказано – сделано. Собрался хрыч, бухнул для храбрости, съел от сердца, да и пошел.

У самой кассы встречает анархиста.
- Дарова, студент!
- Попсуешь, старый хрыч?
- Попсую в природе.
- Чего глядеть будем, папаша?
- Клубнику разную, гетеро и гомо, и чтоб хард сто пудов.
- Пойдем вместе. Я тоже это дело уважаю за зрелищность.

Купили они по билету, поднялись по ступеням, а сверху синими буквами неоновая вывеска сияет. «Брахмапутра».
- Это что за кинотеатр такой? – спрашивает хрыч.
- А тебя это волнует, какой кинотеатр, если там порно кажут?
- Нет, студент – подобное меня не волнует.
- Ну, так давай кондуктеру билет, и пошли балду гонять.

Вошли – зал пустой. Сели, ждут, когда сиськи заиграют. На экране полчаса квадраты всякие транслируют – полный кубизм, никакой сатисфакции. Все в лучших традициях авангарда, как завещал Казимир Малевич, хотя – так и он бы загрустил.

Вышли, заглянули в буфет. В буфете стоит буфетчица – кривая, и квадратная, как шкаф.
- Чего пить будем? – спрашивает.
- Горькую! – отвечают хрыч со студентом.
- А кушать?
- И кушать ее будем.
Наливает она студенту в ведро горькую, а тот не пьет – нюхает лишь.
- Чего нюхаешь? – пытает его буфетчица.
- Я убедиться хочу, что ты меня, курва, на тот свет не отправишь. – отвечает анархист.
А буфетчица берет его за хаер и макает в ведро. Тот минуты две пузыри пускал, да и затих – водка, она вредная для организма. Буфетчица достала его из ведра и потащила к поварам на кухню.
- А ты пей пока, я сейчас вернусь. – говорит хрычу.

Старый пень испугался, и пошел себе к выходу. А у выхода стоит слепой и выпускает только лысых. Тот хрыч снял штаны, залупил свою тяжелую, и пошел на руках. А слепой хватает его за дыньки, рвет, и кричит:
- По одному проходите, сукины дети!
Вернулся хрыч в Коломяги, и начал всем показывать жопу.
- Вот. – говорит. – Посмотрите, что в кинотеатрах делается.

Тут и сказке конец.

28.03.06